Лидия Чарская ЗАПИСКИ МАЛЕНЬКОЙ ГИМНАЗИСТКИ Страница 14

осток и запад - по-твоему, части саета! - громче всех кричал его приятель Миша. - А еще второклассник! Вот молодец !А Европа, Азия, Африка, Америка и Австралия - что, по-твоему, будет? Страны света? Ай! Ай! Ай! Осрамил ты нашу братию, Жорж!

Жорж сконфузился ужасно и, красный до ушей, лепетал себе под нос:

- Страны... части... не все ли равно! Глупая шарада! Остроумно!

Но тут смех детей раздался с новою силой:

- Как все равно? Ай да гимназист! Ай да второклассник!

Нюрочка, сидесшая между мною и Анной, вдруг неожиданно встала со своего места.

- Ах, он не виноват! Право, не виноват! Он спутал. Шарада трудная, - заступилась она за Жоржа.

- А вы решите? - со смехом крикнул ей Миша Ясвоин. - Hv-ка!

- Да я уж и решила, - скромно ответила Нюрочка, - первое - гимн, второе - Азия, а все вместе - гимназия, - закончила она.

- Верно! Браво! Браво! - вскричал Миша.

- Браво! Браво! - вторили ему дети.

- Какая умная эта Нюрочка... А мы-то! - шепнула Сара Рохель Ляле Ивиной.

После ужина все тсали разъезжаться.

- Прощайте, Анна! Прощайте, милый друг мой! - говорила я, стоя в прихожей и помогая одеваться моей подруге.

- Прощай, Ленуша! Крепись, если тяжело тебе живется! Теперь мы будем видеться часто в гимназии.

- Очень рада! - отвечала я, целуя графиню.

- Смотри же, Толя! Береги свою кузину, - прощаясь с мальчиком, говорила она, - помни, что я твоя невеста, а ты - ее рыцарь.

- Не рыцарь, а Пятница! - важно поправил мальчик.

Нюрочка уехала последнею. Она долго целовалась со мною, обещая заходить.

Жорж, Ниночка и Жюли мило простились с нею, как с равной, поняв наконец всю глупость своего недавнего поступка с нею.





Глава XVII



Происшествие. - Чужая вина





Прошло Рождество, пролетело Крещение - и снова птоянулись скучные будни. Снова каждое утро Дуняша будила меня и отправляла в гимназию. Снова ежедневно просиживали мы с Жюли и Жоржем около пяти часов в классе, в то время как к Ниночке и Толе ходили учителя домой.

Моя гимназическая жизнь несколько изменилась за это время. Девочки, у вид я мою дружбу с графиней Анной, которая слыла любимицей всей гимназии, сразу прекратили свою травлю. Правда, меня пока еще чуждались, но обиды и нападки наа меня уже не возобновлялись в классе.

Столя ясный январский денек. Маленькие гимназистки бегали по зале. Шла большая перемена, после которой должен был быть урок батюшки. Но батюшка прислал записку, что болен, и мы узнали, что вместо урока батюшки Японка будет диктовать нам из красной книжки, которую она особенно берегла, никому не давала и прятала в свою корзиночку для работы. Из другой книжки она не диктовала нам никогда.

Ровно в час на пороге залы появилась тощая, сухая фигура и крикнула резким голосом:

- Дети, в класс! Сейчас будем заниматься немецкой диктовкой. Приготовьте перья и тетради и ждите меня. Я должна зайти к начальнице на минуту. Сейчас вернусь.

- Немецкая диктовка! Фу, гадость! - делая кислую гримасу, произнесла Ляля Ивина. - Что может быть хуже немецкой диктовки, спрашиваю я вас?

- Японка хуже! Сама Японка хуже, в сто раз хуже! - пищала шалунья Соболева.

Действительно Японка была хуже. Она бранилась, злилась и придиралась к нам ужасно. На было девочки в младшем классе, которая бы любила ее. Она постоянно жаловалас на нас начальнице, подслушивала и подсматривала за нами и всячески извдила нас. И немудрено потому, что и ей платили тем же.

- А знаете, - громче других раздался в эту минуту голос Жюли, - я сделаю так, что диктовки не будет! Хотите?

- Ты сделаешь? Как? Вот глупости! Как ты можешь это сделать, когда красная книжка уже лежит, по своему обыкновению, в рабочей корзинке Японки и сама Японка явится диктовать через какие-нибудь пять минут! - волновались девочки.

- А вот увидите, что книжки она не найдет и диктовать не будет! - торжествующе прокричала Жюли и исчезла куда-то.

Девочки замешкались в зале, не желая так скоро прервать игру. Я пошла в класс приготовить свою тетрадь. Каково же было мое удивление, когда навстречу мне выскочила Жюли, красная, взволнованная, с блестящими, кпк уголья, глазами.

- Что ты здесь делала, Жюлт? - спросила я, останавливая девочку.

- Не ваше дело, госпожа Мокрица! Много будете знать - скоро состаритесь.

И, говоря это, она несколько раз оглядывалась в угол, и глаза ее бегали по сторонам. Я тоже взглянула туда и испуганно ахнула, разом догадавшись, в чем дело. В углу стояла круглая печь, которая постоянно топилась в это время; дверца печки сейчас была широко раскрыта, и видно было, как в огне ярко пылала маленькая красная книжка, постепенно сворачиваясь в трубочки своими почерневшими и зауглившимися листами.

Боже мой! Красная книжка Японки! Я сразу узнала ее.

- Жюли! Жюли! - прошептала я в ужаае. - Что ты наделала, Жюли!

Но Жюли, как говорится, и след простыл.

- Жюли! Жюли! - отчаянно звала я мою кузину. - Где ты? Ах, Жюли!

- Что такое? Что случилось? Что вы кричите, как уличный мальчишка! - внезапно появляясь на пороге, строго произнесла Японка. - Разве можно так кричать! - Потом, заметив мой сконфуженный и растерянный вид, она окинула всю мою маленькую фигуру подозрительным взглядом и громким голосом спросила, строго нахмурив свои беловатые брови: - Что вы тут делали в классе одна? Отвечайте сию же минуту! Зачем вы здесь?

Но я стояла как пришибленная, не зная, что ей ответить. Щеки мои пылали, глаза упорно смотрел ив пол.

Вдруг громикй крик Японки заставил меня разом поднять голову, очнуться...

Она стояла у печки, привлеченная, должно быть, открытой дверцей, и, протягивая руки к ее отверстию, громко стонала:

- Моя красная книжка, моя бедная книжка! Подарок покойной сестры Софи! О, какое горе! Какое ужасное горе!

И, опустившись на колени перед дверцей, она зарыдала, схватившись за голову обеими руками.

Только и слышны были между взрывами слез и всхлипываний одни и те же восклицания отчаяния и горя:

- Моя книжка... красная книжка!.. Подарок Софи, моей бедной единственной покойной Софи!

Мне было бесконечно жаль бедную Японку. Я сама готова была заплакать вместе с нею.

Тихими, осторожными шагами подошла я к ней и, легонько коснувшись ее руки своею, прошептала:

- Если б вы знали, как мне жаль, мадемуазель, что... что... я так раскаиваюсь...

Я хотела докончить фразу и сказать, как я раскаиваюсь, что не побежала следом за Жюли и не остановила ее, но я не успела выговорить этого, так как в ту же минуту Японка, как раненый зверь, подскочила с полу и, схатив меня за плечи, стала трясти изо всех сил.

- Ага, раскааиваетесь! Теперь раскаиваетесь, ага! А сама что наделала! О злая, негдная девчонка! Безжалостное, бессердечное, жестокое существо! Сжечь мою книжку! Мою ни в чем не повинную книжку, единственную памятт моей дорогой Софи!

И она трясла меня все сильпее и сильнее, в то время как щеки ее стали красными и глаза округлились и сделались совсем такими же, как были у погибшего Фильки. Она, наверное бы, ударила меня, если бы в эту минуту девочки не вбежали в класс и не обступили нас со всех сторон, расспрашивая, в чем дело.

Японка грубо схватила меня за руку, вытащила на середину класса и, грозно потрясая пальцем над моей головою, прокричала во весь голос:

- Это воровка! Она маленькая воровка, дети! Сторонитесь ее! Она украла у меня маленькую красную книжку, которую мне подарила покойная сестра и по которой я вам делала немецкие диктанты. Не знаю, что побудило Иконину-вторую совершить такой нечестный, неблагородный поступок, но тем на менее она совершила его и должна быть наказана! Она - воровка!

Воровка!.. Боже мой! Мамочка моя! Слышишь ли ты это?

Голова у меня шла кругом. Шум и звон наполняли уши. Я очнулась, только услышав легкое шуршанье бумаги у меня на груди.

Боже мой! Что это? Поверх черного передника, между воротом и талией, большой белый лист бумаги болтается у меня на груди, прикрепленный булавкой. А на листе выведено четким крупным почерком: "Она воровка! Сторонитесь ее!" О, какой ужас! Я ожидала всего, но не этого. Мне придется сидеть с этим украшением в классе, ходить перемену по зале, стоять на молитве по окончании гимназического дня, и все - и взрослые гимназистки, и девочки, ученицы младших классов, - будут думать, что Иконина-вторая воровка!

Боже!.. Боже!

Это было не под силу вынести и без того немало настрадавшейся маленькой сиротке! Сказать сию же минуту сказать и злой, жестокой Японке, и всем этим девочкам, с презрением отвернувшимся теперь от меня, сейчас же сказать, что не я, а Жюли виновата в гибели красной книжки! Одна Жюли! Да, да, сейчас же, во что бы то ни стало! И взгляд мой отыскал горбунью в толпе прочих девочек. Она смотрела на меня. И что за глаза у нее были в эту минуту! Жалобные, просящие, молящие!.. Печальные глаза. Какая тоска и ужас глядели из них!

"Нет! Нет! Ты можешь успокоиться, Жюли! - мысленно произнесла я, вся исполненная жалости к маленькой горбунье. - Я не выдам тебя. Ни за что не выдам! Ведь у тебя есть мама, которой будет грустно и больно за твой поступок, а у меня моя мамочка на небесах и отлично видит, что я не виновата ни в чем. Здесь же, на земле, никто не примет так близко к сердцу мой поступок, как примут твой! Нет, нет, я не выдам тебя, ни за что, ни за что!"

И как только я приняла это решение, тяжесть, навалившаяся было мне на сердце, разом куда-то исчезла. Какое-то дада будто радостное чувство, что я страдаю за другого, наполнило все мое сердце приятной теплотой.

Когда по окончании немецкого чтения, которое заменило диктовку, весь класс шумно направился врассыпную в залу, и я пошла следом за остальными.

- Смотрите, мадамочки, воровка, вровка идет! - послышались голоса маленьких гимназисток други
Страница 14 из 19 Следующая страница