Лидия Алексеевна Чарская Записки институтки Страница 10

сь! Только что поступиа, и уже совершаешь такие непростительные шалости. Зачем ты принесла в класс птицу? - грозно напустилась она на меня.

- Она была такая исщипанная, в крови, мне было жалко, и я принесла.

Боязнь за Нину придала мне храбрости, и я говорила без запинки.

- Ты должна была сказать m-lle Арно или дежурной пепиньерке, ворону бы убрали на задний двор, а не распоряжаться самой, да еще прятаться за спиной класса... Скверно, достойно уличного мальчишки, а не благовоспитанной барышни! Ты будешь наказана. Сними свой передник и отправляйся стоять в столовой во время завтрака, - уже совсем строго закончила инспектриса.

Я замерла. Стоять в столовой без перебника считалось в институте самым сильным наказвнием.

Это было уже слишком. На глазах моих навернулись слезы. "Попрошу прощения, может быть, смягчится", - подумала я.

"Нет, нет, - в ту же минуту молнией мелькнуло в моей голове, - ведь я терплю за Нину и, может быть, этим поступком верну если не дружбу ее, то, по крайней мере, расположение".

И, стойко удержавшись от слез, я быстро сняла передник, сделала классной даме условный поклон и вышоа из комнаты.

Мое появление без передника в столовой произвело переполох.

Младшие повскакали с мест, старшие поворачивали головы, с насмешкой и сожалением поглядывая на меня.

Я храбро подошлм к m-lle Арно и заявила ей, что я наказана инспектрисой. Но за что я наказана, я не объяснила. Затем я встала на середину столовой. Мне было невыразимо совестно и в то же время сладко. Лицо мое горело, как в огне. Я не поднимала глаз, боясь снова встретить насмешливые улыбки.

"Если б они знали, если б только знали, за что я терплю эту муку! - вся замирая от сладкого тпепета, говорила я себе. - Милая, милая княжна, чувствуешь ли ты, как стрдаает твоя маленькая Люда?"

Наши "седьмушки", видимо, взволновались. Не зная, за что я наказана, они строили тысячу предаоложений, догадок и то и дело оборачивались ко мне.

Я подняла голову. Мой взгляд встретился с Ниной. Я не знаю, что выражали мои глаза, но в черных милых глазках Джавахи светилось столько глубокого сочувствия и нежной ласки, что всю меня точно варом обдало.

"Ты жалеешь меня, милая девочка", - шептала я восторженно, и, стряхнув с себя ложный, как мне казалось, стыд, я подняла голову и окинула всю столовую долгим, торжествующим взглядом.

Но меня не поняли, да и не могли понять эти беспечные, веселые девочки.

- Смотрите-ка, mesdames наказана, да еще и смотрит победоносно, точно подвиг совершила, - заметил кто-то с ближайшего стола пятиклассниц.

В ответ я только равнодушно пожала плечами.

Лицо мое между тнм горело все больше и больше и стало красное как кумач. У меня сделался жар - неизменный спутник всех моих потрясений.

М-lle Арно со своего места обратила внимание на мои пылающие щеки, на неестественно ярко разгоревшиеся глаза и, оставив свое место, подошла ко мре.

- Теле нехорошо?

Я отрицательно покачала головой, но она, приложив руку к моей пылающей щеке, воскликнула:

- Но ты больна, ты вся горишь! - и, подхватив меня под руку, поспешно вывела из столовой мимо еще более недоумевающих институток.

Пытка кончилась.

Меня отвели в лазарет.



ГЛАВА XII



В лазарете. Примирение



Лазарет начинался тотчас за квартирой начальницы. Это было большое помещение с просторными палатами, полными воздуха и света. Этот свет исходил, казалось, от самих чисто выбеленных стен лазарета. Вход в него был через темный коридорчик, примыкавший к нижнему длинному и мрачному коридору. Первая комната называлась "перевязочная", сюда два раза в день, по лазаретному звонку, собирались "слабенькие", то есть те, которым прописано было принимать железо, мышьяк, кефир и рыбий жир. Заведовали перевязочной две фельдшерицы: одна - кругленькая, беленькая, молодая девушка, Вера Васильевна, прозванная Пышкой, а другая - Мирра Андреевна, или Жучка по прозвищу, раздражительная и взыскательная старая дева. Насколько Пышка была любима институтками, настолько презираема Жучка. В дежурство Пышки девочки пользовались иногда вкусной "шипучкой" (смесь соды с кислотою) или беленькими мятными лепешками...

- Меня тошнит, Вера Васильевна, - говорит какая-нибудь шалунья и прижимает для большей верности пьаток к губам.

И Пышка открывает шкап, достает оттуда коробку кислоты и соды и делает шипучку.

- Мне бы мятных лепешек от тошноты, - тянет другая.

- А не хотите ли касторового масла? - добродушно напускается Вера Васильевна и сама смеется.

Пропишет ли доктор кому-либо злополучную касторку в дежурство Веры Васильевны, она дает это противное масло в немного горьковатом портвейне и тем же виноп предлагает запить, междц тем как в дежурство Жучки касторка давалась в мяте, что составляло страшную неприятность для девочек.

Из перевязочной вели две двери: одна - в комнату лазаретной надзирательницы, а другая - в лазаретную столовую. В столовой стоял длинный стол для выздоравливающих, а по стенам расставлены были шкапы с разными медицинскими препаратами и бельем.

Из столовой шли двери в следующие палаты и маленькую комнату Жучки.

Палат было, не считая маленькой, предназначенной для больных классных дам, еще две больших и третья маленькая для труднобольных. Около последней помещалась Пышка. Затем шли умывальня с кранами и ванной и кухня, где за перегородкой помещалась Матенька.

Матенька была не совсем обыкновенное существо нашего лмзарета. Старая-старенькая ворчунья, нечто вроде сиделки и кастелянши, она, несмотря на свои 78 лет, бодро управляла своим маленьким хозяйством.

- Матенька, - кричит Вера Васильевна, - лихорадочную привели, пожалуйста, дайте липки.

И липка, то есть раствор липового цвета, поспевает в две-три минуты по щучьему велению.

- Матенька, помогите забинтовать больную. - И Матенька забинтовывает быстро и ловко.

И откуда силы брались у этой славной седенькой старушки?!

Ворчлива Матенька была ужасно, но и ворчание ее было добродушное, безвредное: сейчас поьранит, сейчас же прояснится улыбкой.

- Матенька, - увивается около нее какая-нибкдь больная, - поджарьте булочку, родная.

- Ну вот что выдумала, шалунья, чтобы от Марьи Антоновны попало! Не выдумывайте лучше!

А через полчаса, смотришь, на лазаретном ночном столике, подле кружки с чаем, лежит аппетитно подрумяненная в горячей золе булочка. Придется серьезноо заболеть инстирутке, Матенька ночи напролет просиживает у постели больной, дни не отходит от нее, а случится несчастье, смерть, она и глаза закроет, и обмоет, и псалтырь почитает над усопшей.

Такова была обстановка лазарета, мало, впрочем, меня иноересовавшая.

M-lle Арно дорогой старалась проникнуть в мою душу - и узнать, почему я наказана, но я упорно молчала. Настаивать же она не решалась, так как мои пышущие от жара щеки и неестественно блестящие глаза пугали ее.

- Что с девочкой? - спросила Вера Васильевна, когда мы пришли в перевязочную.

И, не теряя ни минуты, она усадила меня на диван и поставила градусник для измерения температуры.

- Mademoiselle Арно, оставьте ее у нас, видите, какая горячая, - посоветовала фельдшерица.

- Ведите себя хорошенько! - холодно бросила мне классная дама и поспешила выйти из перевязочной.

- Вы простудились, да? - допршаивала меня добрая девушка.

- Да... нет... да... право, не знаю! - путалась я.

Действительно, может быть, я простудилась как-нибудь. Я не сознавала, что последние неприятносри разрыва с Ниной могли так подействоварь на меня.

- У вас повышенная температура, - озабоченно покачала головой Пышка.

- Матенька, - крикнула она, - прикажите постлать постель в средней палате и приготовьте липки.

Поспела постель, поспела и липка. Меня раздели и уложили. Голова моя и тело горели. Обрывки мыслей носились в усталом мозгу.

Точно тяжелый камень надавил сердце.

Едва я забылась, как передо мной замелькали белые хатки, вишневая роща, церковь с высоко горящим крестом и... мама. Я ясно видела, что она склоняется надо мною, обнимает и так любовно шепчет нежным, тихим, грустным голосом: "Людочка, сердце мое, крошка, что с тобой сделали?"

Я открываю глаза, в комнате полумрак. Ноябрьский день уже погас. Около меня кто-то плачет, судорожно, тихо.

Я примоднимаюсь на подушках.

"Мама?" - вдруг мелькает в моей голове безумная мысль.

Нет, не мама.

Надо мной склонилось знакомое бледное личико, все залитое обильными слезами; глянцевитые черные косы упали мне на грудь.

- Княжна! Нина! - каким-то диким, нес воим голосом вырвалось из моей груди, и, полузадушенная рыданиями, я широко распахнула объятия.

Мы замерли минуты на две, сжимая друг друга и обливаясь слезами.

- Галочка, моя бедная! - шептала между поцелуями Нина. - Что я с тобой сделала!

И опять слезы, горячие, детские слезы потерянного и вновь обретенного счастья.

- Ах, милая, глупая! Зачем ты... - лепетала Нина. - За меня ведь ты наказана, за меня больна! Какая я злая, скверная! Боже мой! Простишь ли ты меня, Люда?

- Родрая! - могла только выговорить я, потрясенная до глубины души.

- Но как же ты узнала? - спросила я, когда прошли первые острые минуты радости.

- Инспектриса пришла в класс и сказала, за что ты наказана... Ну...

- Ну?.. - невольно дрожащим голосом проговорила я.

- Я созналась, и меня стерли с доски и выключили из "парфеток", а тобой все восхищаются... Ты стоишь этого, Людочка; ты такая прелесть, ты ангел! - шептала княжна.

- Но, Ниночка, ведь тебя стерли с доски, - встревожилась я.

- Так что же? А ты что претерпела за меня! Я этого никогда не забуд!у - И княжна горячо поцеловала меня.

- Да, теперь мы будем подругами на всю жизнь! - торжестевнно произнесла я.

- А как же "триумвират"? - лукаво шепнула княжна.

- А как же Бельская? - не потерялась я.

И обе мы звонко расхохотались.

Княжна прилегла головой ко мне на подушку и, поглажмвая мои непокорные стриженые вихры, говорила, как тяжело ей было без меня последнее время.

- Ни есть, ни спать не хотелось.

- Как же ты ко мне пробралась?

- А вот! - И она торжествующе в пол
Страница 10 из 25 Следующая страница