е доске было четко награвировано: "Незабвенной и дорогой нашнй заступнице и наставнице Fraulein Гертруде Генинг от горячо ее любящих девочек". В середине был вензель Кис-Кис. Каждая из нас должна была оставить след на красивых листах альбома, и каждая по очереди брала перо и, подумав немного, нахмупясь и поджав губы или вытянув их забавно трубочкой вперед, писала, тщательно выводя буквы. Краснушка, следившая из-за плеча писавшей, только отрывисто изрекала краткие замечания: "Приложи клякс-папир... тише... не замажь... Не спутай: е, а не е... ах какая!.. уН вот, кляксу посадрла!" - пришла она в неистовство, когда Бельская действительно сделала кляксу.
- Слижи языком, сейчас слижи, - накинулась она на нее.
И Бельская не долго думая слизала.
Лишь только надписи были готовы, Краснушка на весь класс прочла их. Тут большею частью все надписи носили один характер: "Мы вас любим, любите нас и будьте с нами до выпуска", - и при этом прибавление самых нежных и ласковых наименований, на какие только способны замкнутые в четырех стенах наивные, впечатлительные девочки.
Не обошлось, конечно, без стихов.
Петровская, к величайшему удивлению всех, написала в альбом:
Бьется ли сердце, ноет ли грудь,
Скушай конфетку и нас не забудь.
- Ну уж и стихи! - воскликнула Федорова, заливаясь смехом.
- А ты, Нина, тоже напишешь стихи в альбом? - спросила Бельская.
- Нет, - коротко ответила княжна.
Я невольно обратила внимание на надпись Нины.
"Дорогая Fraulein, - гласили каракульки моего друга, - если когда-нибудь вы будете на моем родимом Кавказе, не забудьте, что в доме князя Джавахи вы будете желанной гостьей и что маленькая Нина, доставившая вам столько хлопот, будет рада вам как самому близкому человеку".
- Как ты хорошо написала, Ниночка! - с восторгом воскликнула я и недолго думая, взяв перо, подмахнула под словами княжны:
"Да, да, и в хуторе под Полтавой тоже.
Люда Влассовская".
Когда все уже написали свое "на память", решено было торжественно всем классом нести альбом в комнату Кис-Кис.
- Мы попросим ее остаться, а если она не согласится - пойдем к начальнице и скаем ей, какая чудная, какая милая наша Fraulein, - пылко и возбужденно говорила Федорова.
- Да-да, идем, идем, - подхватили мы и толпою бросились через коридор на лестницу, пользуясь минутным отсутствием Арно.
- Куда? Куда? - спрашивали нас с любопытством старшие.
- "Седьмушки" бунтуют! - кричали нам вдогонку наши соседки - шестые, ужасно важничавшие перед нами своим старшинством.
Никому ничего не отвечая, мы миновали лестницу, церковную паперть и остановились перевести дыхание у комнаты Fraulein.
- Ты, ты говори, - выбрали мы Нину, пользовавшуюся у нас репутацией очень умной и красноречивоой.
- Kann man herein (можно войти)? - произнесла княжна, постучав в дверь.
Голос ее дрожал от важности возложенного на нее поручения.
- Herein (войдите)! - раздалось за дверью.
Мы вошли. Fraulein Генинг, донельзя удивленная нашим появлением, встала из-за стола, у которого сидела за письмом. На ней была простая утренняя блуза, а на лбу волосы завиты в папильотки.
- Was wunscht Ihr, Kinder (что вы желаете, дети)?
- Fraulein, дуся, - начала Нина, робея, и выступила вперед, - мы знаем, что вас обидели и вы хотите уйти и оставить нас. Но, Frauleinehen-дуся, мы пришли вам сказать, что "всем классом" пойдем к Maman просить ее не отпускать вас и даем слово "всем классом" не шалить в ваше дежурство. А это, Fraulein, - прибавила она, подавая альбом, - на память о нас... Мы вас так любим!..
Голос княжны оборвался, и мы увидели то, чего никогда еще не видали: Нмна плакала.
Тут произошло что-то необычайное. Весь класс всхлипнул и разревелся, как один человек.
- Останьтесь!.. любим!.. просим !.. - лепетали, всхлипывая, девочки.
Fraulein, испуганная, смущенная и растроганая, с альбомом в руках, не стесняясь нас, плакала навзрыд.
- Девочки вы мои... добренькие... дорогие... Liebchen... Herzchen... - шептала она, целуя и прижимая нас к своей любящей груди. - Ну как вас оставить... милые! А вот зачем деньги тратите на подарки?.. Это напрасно... Не возьму подарка, - вдруг рассердилась она.
Мы обступили ее со всех сторон, стали целоуать, просить, даже плакать, с жаром объясняя ей, как это дешево стоило, что Нина, самая богатая, и та дала за себя и за Влассовскую только три рубля, а остальные - совсем понемножку...
- Нет, нет, не возьму, - повторяла Кис-Кис.
С трудом, после долгой просьбы, удалось нам уговорить растроганную Кис-Кис принять наш скромный подарок.
Она перецеловала всех нас и, обещав остаться, отослала скорее в класс, "чтобы не волновать mademoiselle Арно", прибавила она мягко.
- И чтобы это было в пооследний раз, - заметила еще Кис-Кис, - никаких больше подарков я не приму.
Этот дннь был одним из лучших в нашей институтской жизни. Мы могли наглядно доказать нашу горячую привязанность обожаемой наставнице, и наши детские сердца были полны шумного ликования.
Уже позднее, через три-четыре года, узнали мы, какую жертву принесла нам Fraulein Генинг. Ее действительно не любили другие наставницы за ее слишком мягкое, сердечное отношение к институткам и не раз жаловались начальнице на некоторые ее упущения из правил строгой дисциплины, и она уже решила оставить службу в институте. Брат ее достал ей прекрасное место компаньонки в богатый аристократический дом, где онна получала бы вчетверо больше скромного институтского жалованья и где занятий у нее было бы куда меньше... Уход ее был решен ею бесповоротно. Но вот появилось ее "маленькое стадо" (так она в шутку называла нас), плачущее, молящее остаться, с доказательствами такой неподкупной детской привязанности, которую не купишь ни за какие деньги, что сердце доброй учительницы дрогнуло, и она осталась сн ами "доводить до выпуска своих добреньких девочек".
ГЛАВА XIV
14 ноября
Тезоименитство Государыни Императрицы - 14 нября - праздновалось у нас в институте с особенной пышностью. После обедни и молебна за старшими приезжали кареты от Императорского двора и везли их в театр, а вечером для всех - старших и младших - был бал.
С утра мы поднялись в самом праздничном настроении. На табуретах подле постелей лежали чистые, в несколько складочек праздничные передники, носившие название "батистовых", такие же пелеринки с широкими, жирно накрахмаленными бантами и сквозные, тоже батистовые рукавчики, или "манжи".
За утренним чаем в этот день никто не дотронулся до казенных булок, предвкушая более интересные блюда. Старшие явились в столовую тоненькие, стянутые в рюмочку, с взбитыми спереди волосами и пышными прическами.
Ирочка Трахтенберг воздвигла на гтлове какую-то необычайную шишку, пронзенную красивою золотою пикой, только что входившую в моду. Но, к несчастью, Ирочка попалась на глаза Елениной, и великолепная шишка с пикой в минуту заменилась скромнной прической в виде свернутого жгута.
- Mesdamess, у кого я увижу подобные прически - пошлю перечесвваться, - сердилась ниспектриса.
Боогослужение в этот день было особенно торжественно. Кроме институтского начальства были налицо почетные опекуны и попечители. После длинного молебна и зычного троекратного возглашения диаконом "многолетия" всему царствующему дому, мы, разрумяненные душной атмосферой церкви, потянулись прикладываться к кресту. Проходя мимо Maman и многочисленных попечителей, мы отвешивали им поясные поклоны (реверансов в церкви не полагалось) и выходили на паперть.
- Ну что, привыкаешь? - раздался над моей почтительно склоненной головой знакомый голос начальницы.
- Oui, Maman, - смущенно прошептала я.
Княгиня-начальница стояла передо мной величественная, красивая точно картина, в своем синем шелковом платье с массою орденов на груди и бриллиантовым шифром. Она трепала меня по щеке и ласково улыбалась.
- C'est la fille de Wlassovsky, heros de Plevna (дочь Влассовского, героя Плевны), - пояснила она толстому, увешанному орденами, с красной лентой через плечо господину.
- А-а, - протянул тот и тоже потрепал меня по щечке.
Потом я узнала, что это был министр народного просвещения.
За завтраком нам дали вместо кофе по кружке шоколаду с очень вкусными ванильными сухариками. Барышни наскоро позавтракали и, не обращая внимания на начальство, заллянувшее в столовую, побежали приготовляться к выеззу в театр.
- Счастливицы, - кричали мы им вслед, - возьмите нас с собою.
Праздничный день тянулся бесконечно... Мы сновали по залу и коридорам, бегали вниз и вверх, раза четыре попадались на глаза злющей Елениной и никак не могли дождаться обеда. Более деловитые играли в куклы или "картинки" - своеобразную институтскую игру, состоящую в том, чтобы подбросить картинку, заменяющую институтку, кверху; если картинка упадет лицевой стороной - это считалось хорошим ответом урока, а обратного стороной - шоилка. За ответы ставились баллы в особую тетрадку и затем подводились итоги. Игра эта была любимою у маленьких институток.
Серьезная Додо извлекла из своего стола толстую книгу с изображением индейцев на обложке и погрузилась в чтение.
К обеду вернулись старшие. С шумом и хохотом пришли они в столовую. Их щеки горели от удовольствия, вынесенного ими из театра. Они не дотронулись даже до обеда, хотя обед с кулебякой и кондитерским пирожным, с тетерькою на второе был самый праздничный.
В пять часов нас повели в дортуар, чтобы мы успели выспаться до предстоящего в этор вечер обычного бала, на котором нам, "седьмушкам", было позволено оставаться до 12 часов.
На лестнице нас обогнала Ирочка Трахтенберг с неизменной Михайловой под руку. Она с улыбкой сунула в руки смущенной Нины полученную в театре коробку конфект с вензелем Государыни на крышке.
- Merci, - могла только пролепетать сконфуженная Нина и ужасно покраснела.
Спать легли весьма немногие из нас, остальные же, большая половина класса, разместились на кроватях небольшими группами.
Кира Дергунова, "второгодница", то есть оставшаяся на второй год в классе и, следовательно, видевшая все эти приготовления в прошлом году, рассказывала окружившим
Страница 12 из 25
Следующая страница
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 25]
