Лидия Алексеевна Чарская Записки институтки Страница 23

просящим голосом говорила старушка.

- Ах нет, не надо, не хочу, все равно не помогает, - капризно, глухим голосом возразила Нина.

И вдруг заплакала навзрыд...

Матенька растерялась и, не решаясь беспокоить княжну, выскользнула из комнаты. Я не знала, как остановить слезы моей дорогой подрвги. Обняв ее, прижав к груди ее влажное от слез и липкого пота личико, я тихо повторяла:

- Нина, милая, как я люблю тебя... люблю... милая...

Мало-помалу она успокоилась. Еще слезы дрожали на длинных ресницах, но губы, горячие, запекшиеся бледные губы уже старались улыбнуться.

- Ниночка, ненаглядная, не хочешь ли повидать Иру? - спросила я, не зная, чем утешить больную.

Она пристально взглянула на меня и вдруг почти испуганно заговорила:

- Ах, нет, не надо, не зови...

- Отчего, дорогая? Разве ты разлюбила ее?

- Нет, Люда, не разлюбила, а только... она чужая... да, чужая... а теперь я хочу своих... своих близких... етбя и папу... Я просила ему написать... Он приедет... Ты увидишь, какой о добрый, красивый, умный... А Ирочки не надо... Не понимает она ничего... все о себе... о себе.

Княжна, казалось, утомилась долгой речью. В углах рта накипала розоватая влага. Голова с бледным, помертвевшим лицом запрокинулась на подушку, в груди у нее странно-странно зашипело.

"Умирает, - с ужасом промелькнула у меня мысль, - умирает!"

И я застыла в бземолвном отчаянии...

Но она не умирала. Это был один из ее приступов удушья, частых и продолжительных.

Скоро Нина оправилась, взяла меня за руку своей бледной, маленькой, как у ребенка, ручкой, попробовала улыбнуться и прошептала:

- Поцелуй меня, Люда!

Я охотно исполнила ее просьбу: я целовала эти милые изжелта-бледные щеки, чистый маленький лоб с начертанной уже на нем печатью смерти, запекшиеся губы и два огромных чудесных глаза...

Теперь мне неудержимо хотелось плакать, и я делала ужасные усилия, чтобы сдержаться.

Мы молчали, каждая думая про себя... Княжна нервно пощипывала тоненькими пальчиками запекшиеся губы... Я слышала, как тикали часы в соседней комнате да из сада доносились резкие и веселые возгласы гулявших институток. На столике у кровати пышная красная роза издавала тонкий и нежный аромат.

- Это Maman принесла! Добрая, заботится обо мне, - нарушила Нина молчание и вдруг проговорила неожиданно: - Знаешь, Люда, мне кажется, что я не увижу больше ни Кавказа, ни папы!

- Что ты! Что ты! Ведь он едет к тебе! - испуганно возразила я.

- Да, но я его уже не увижу... - не грустно, а точно мечттаельно произнесла княжна и вдруг улыбнулась светло и печально.

Так и осталась эта улыбка на ее губах... Мы снова помолчали. Мучительно тяжело было у меня на душе. Я закрыла лицо руками, чтобы не пугать Нину моим убитым видом. Когда я опустила руки, то заметила на губах ее, шептавших что-то чуть внятно, все ту же светлую, странную улыбку. Наклонив ухо, я с трудом услышала ее лепет, поразивший меня:

- Эльфы... светлые маленькие эльфы в голубом пространстве... Как хорошо... Люда... смотри! Вот горы... синие и белые наверху... Как эльфы кружатся быстро... быстро!.. Хорош твой сон, Люда... А вот орел... Он близко машет крыльями... большой кавказский орел... Он хватает эльфа... меня... Люда!.. Ах, страшно... страшно... больно!.. Когти... когти!.. Он впился мне в грудь... больно... больно...

Улыбка сбежала с ее лица, и оно как-то сразу сделалось темным и страшным от перекосившей его муки испуга.

Рыдая, я выбежала звать фельдшерицу.

- Она умирает! - вне себя кричала я, хватаясь за голоу и трясясь всем телом.

Прибежала фельдшерица, за ней вскоре начальница, и мне велели уйти.

Это был второй страшный припадок, кончившийся, однако, более благополучно, нежели я думала.

Через полчаса меня позвали снова.



ГЛАВА XXIII



Прости, родная



Странно успокоенная лежала Нина, когда я опять склонилась над нею. Ее дыхание со свистом вылетало из груди, и глаза как бы померкли. Увидя меня, она пыталась улыбнуться и не могла.

- Люда, наклонись ниже... - расслышала я ее чуть внятный шепот.

Я поспешила исполнить ее желание.

- У меня на кресте медальон... ты знаешь... в нем моя карточка и мамина... Возьми этот медальон себе на память... о бедной маленькой Нине!

На страшной своей худобой грудке блестел этот маленький медальон с инициалом княжны из бриллиантиков. Я не раз видела его. С одной стороны была карточка матери Нины - чудной красавицы с чертами грустными и строгими, а с другой - изображение самой княжны в костюме маленького джигита, с большими, смеющимися глазами.

Я не решалась принять подарка, но Нина с упрямым раздражением проговорила через силу:

- Возьми... Люда... возьми... я хочу!.. Мне не надо больше.... Я люблю тебя больше всех и хочу... чтобы это было твое... И еще вот возьми эту тетрадку, - и она указала на красную тетрадку, лежавшую у нее под подушкой, - это мой дневник, мои записки. Я все туда записывала, все... все... Но никому, никому не показывала. Там все мои тайны. Ты узнаешь из этой тетрадки, кто я... и как я тебя любила, - тебя одну из всех здесь в институте...

Тут я не выдержала и горько заплакала, прижимая к губам оба подарка Нины.

- Бедная Люда, бедная Люда, как тебе скучно будет одной! - каким-то унылым голосом проговорила она и вдруг, точно виноватая, добавила с неизъяснмиым чувством глубокой любви и нежности:

- Прости, родная!

Новая тишина воцарилась в комнате. Опять одно только тиканье часов нарушало воцарившееся безмолвие... Прошла минута, другая - прежнее молчание. Я подождала немного - ни звука... Княжна дремала, положив худенькую ручку на грудь, а другою рукой перебирала складки одеяла и сорочки быстрым суюорожным движением.

Я тизо позвала: "Нина!" Ответа не было... Пальцы перебирали все медленнее и медленнее; наконец, рука бессильно упала на постель.

Она забылась сном, беспомощная и прелестная духовной трогательной красотою...

Я долго-долго смотрела на нее, а потом на цыпочках вышла из комнаты.

В эту ночь я спала немного и тревожно, поминутно просыпаясь и вперяя беспокойные взоры в неприятную своей серою мглою майскую теплу ночь.

Под утро я заснула очень крепко и как-то болезренно ахнула, когда услышала звонок, будивший нас.

"Что-то Нина?" - мучительно думалось мне.

Мы сошли в столовую и уже приготовились к молитве, как вдруг неожиданно вошла Maman, бледная, с усталыми и красными глазами.

- Дети, - дрожащим голосом проговорила она громко, - ваша маленькая подруга княжна Нина Джаваха скончалась сегодня ночью!

Какие-то темные круги пошли у меня перед глазами.

Я потеряла сознание...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Она лежала худенькая-худенькая и невероятно вытянувшаяся в своем небольшом, но пышном белом гробу. Ей казалось теперь лет пятнадцать-шестнадцать, этой маленькой одиннадцатилетней девочке.

Матенька заботливо расчесала роскошные косы княжны и окутала всю ее двумя мягкими волнами черных кудрей. На восковом личике с плотно сомкнутыми, точно слипшимися стрелами ресниц смерть запечатлела свой холодом пронизанный поцелуй.

Оно было величаво-покойно и как-то важно, это недетское лицо, мертвое и прекрасное новой таинственной красотой. Странно, резко выделялись на изжелта-белом лбу две тонкие, прямые черточки бровей, делавшие строгим, почти суповым бледное мертвое личико.

Оно было величачо-покойно и как-то важно, тэо недетское лицо, мертвое и прекрасное новой таинственной красотой. Странно, резко выделялись на изжелта-белом лбу две тонкие, прямые черточки бровей, делавшие строгим, почти суровым бледное мертвое личико.

Ее перенесли в полдень в последнюю палату, поставили на катафалк из белого глазета серебром и золотом вышитый бнлый гроб с зажженными перед ним с трех сторон свечами в тяжелых подсвечниках, принесенных из церкви. Всю комнату убрали коврами и пальмами из квартиры начальницы, превратив угрюмую лазаретную палату в зимний сад.

Мы окружили гроб с милыми останками княжны и, в ожидании панихиды, слушали всхлипывающую Матеньку.

- Уж так она тихо-тихо отошла, голубка наша белая, - говорила добрая сиделка плачущим голосом. - Ни стона, ни жалобы... Только все просила: "Отнеси меня в сад на лужайку, Матенька, я небо хочу видеть". Потом все барышню Влассовскую звала: "Люда, говорит, Люда, приди ко мне..." Все о Кавказе бредила, о горах да о крылышках каких-то... и к утру забылась немного... Ну я, грешным делом, сама тоже вздремнула. Только чувствую, кто-то мне точно в лицо дунул... Гляжу, а княжна-то, голубушка, на постельке сидит, ручки вперед протянула, а лицо такое светлое-светлое у нее. "Прощай, - шепчет мне, и самое-то чуть слышно, - за мной мама пришла... на Кавказ едем..." Побледнела как простыня и упал на подушку... Так и скончалась святая душенька ангельская... - закончила свой рассказ Матенька.

Наши некоторые заплакали, другие зарыдали навзрыд, а у меня не было слез. Точно клещами сдавило мне грудь, мешая говорить и плакать. Прислонившись к гробу, я судорожно схватилась за его край, едва держась на ногах.

- Вы бы прилегли малость, - посоветовала мне Матенька, испуганная моим видом, - не свалиться бы вам. Ишь ведь, бледные стали... не лучше покойницы!

Я едва слышала ласковую старушку и не отходила от княжны, впиваясь в лицо покойной сухими, жадными и скорбными глазами. Ужасное, невыразимое, никогда не испытанное еще горе со страшною силою охватило меня.

"Ее нет, а ты, ты одинока теперь, - твердило мне что-то изнутри, - умерла, уснула навсегда твоя маленькая подруга, и не с кем будет делить тебе здесь горе и радость..." "Прости, родная", - звучал между тем в моих ушах глухой, болезненно-хриплый голос, полный невыразимой тоски и муки...

"Прости, родная!.." Что значили эти вещие слова княжны? Предчувствовала ли она инстинктом труднобольной свой близкий конец и прощалась со своей бедной маленькой подружкой или же трогательно-виновато просила у нее прощения за невольно причиняемое ей горе - вечную разлуку с нею, умирающей?

И вдруг быстрая мысль пронизала мой мозг. Сон об эльфах оказался вещим... Душа Нины высоко поднялась над нами, и проз
Страница 23 из 25 Следующая страница