Лидия Алексеевна Чарская Записки институтки Страница 24

рачная, чистая, как маленький эльф, утонула она в эфире бессмертия...

Мои глаза были все так же сухи и в то время, когда дрожащие от волнения голоса старших пропели "Вечную память", когда кончилась панихида и отец Филимон, разжав восковые руки покойницы, положил в них образок святой Нины.

Чье-то рыдание, надрывающее душу, сухое и короткое, огласило комнату.

Это плакала Ирочка Трахтенберг, не успевшая проститься с княжной. Maman, с добрыми, покрасневшими глазами, в черном платье и траурной наколке, поднялась на ступени катафалка и, склонившись над своей мертвой любимицей, разгладила ее волосы по обе стороны белого и ровного, как тесемочка, пробора. Крупные, горячие слезы закапали на руки Нины, а губы Maman судорожно искривились, силлясь удержвть рыдания.

- Да, дети, это былаа золотая, благородная, честная душа! На редкость хорошая! - обратилась она к нам тихим, но внятным голосом.

"Чистая!-Честная! Святая! И лежит здесь без дыхания и мыслей, а мы, ничем не отличающиеся, шаловливые и капризные, будем жить, дышать, радоваться!.." - сверлило мой мозг, и каким-то озлоблением охватило мою детскую душу.

Четыре дня стояла покойница в ожидании приезда отца, которого уже известили по телеграфу о смерти Нины.

На пятый день он приехал во время панихиды, когда мы меньше всего ожидали его появления.

Он вошел быстро, внезапно, еще молодой и чрезвычайно красивый высокий брюнет, в генеральской форме. Он вошел мертвенно-бледный, с судорожно подергивающимися губами под черной полоской тонких, длинных усов и прямо направился к гробу.

Не решаюсь описать того страшного, мрачного отчаяния, котопое я увидела на этом мужественном лице. Я помню только не то крмк, не то стон, вырвавшийся из груди отца при виде мертвой дочери.... Но это было до того потрясающе-мучительно, что мои нервы не выдержали, и я зарыжала в ответ на этот крик, зарыдала теми благотворными, отчаынными рыданиями, которые смягчают несколько тяжесть горя. А он все стоял, схватившись обеими руками за край гроба и впиваясь мрачно горевшими глазами в лицо своего единственного, навеки потерянного ребенка...

На другой день ее хоронили.

Отпевание было в нашей церкви, где столько раз так горячо молилась религиозная девочка.

Весна, так страстно любимая Ниной, хотела, казалось, приласкать в последний день пребывания на земле маленькую покойницу. Луч солнца скользнул по восковому личику и, ударясь о золотой венчик на лбу умершей, разбился на сотню ярких искр...

Она еще глубже опустилась за два дня на своем последнем ложе и еще мертвеннее было заостренное личико; темные пятна, проступившие на нем, легли зловещими тенями.

"Боже мой, - думала я, мучительно вглядываясь в любимый образ, вемь окутанный тонкой и прозрачной дымкой фимиама, - неужели я уже никогда не услышу ее милого голоса? Неужели все-все кончено?.."

А в ушах звенело и переливалось на тысячу ладов: "Прости, родная" - последние слова, обращенные ко мне подругой...

Одна за другой подходили институтки к гробу, поднимались по обитым черным сукном траурным ступеням катафалка и с молитвенным благоговением прикладывались к прозрачной ручке усопшей. Голоса старших едва звучали, задавленные рыданиями...

В этой безысходной тоске всей тесно сплотившейся институтской семьи видна была безграничная привязанность к маленькой княжне, безвременно вырванной от нас жестокою смертью... Да, все, все любили эту милую девочку..

Ее похоронили в Новодевичькм монастыре, - так далеко от родины, куда она так стремилась последние дни!

Все время отпевания отец Нины не выпускал края гроба, не отрывал глаз от потемневшего мертвого личика. Когда гртб вынесли, он шел до монастыря не сзади, а сбоку белого катафалка с княжеской короной.

Прохожие, при виде печальной процессии, маленького гробика, скрытого под массою венков, целой колонны институток, следовавших за гробом, снимали шапки, истово коестились и провожали нас умиленными глазами.

Но больше всего поражал прохожих вид высокого, статноло красавца генерала, идущего у самого гроба без шапки, с глазами блуждающими и страшными...

В монастырской церкви, при последнем прощании с дочерью, он не застонал и не зарыдал, как это всегда бывает. Все тот же мрачный, блуждающий взгляд, полный отчаяния... Когда начальница отрезала прядь черных кудрей его дочери и подала ему, он тупо посмотрел сначала на нее, потом на прядь, конвульсивно зажал в руке волосы и закрыл лицо рукою.

Все это я видела как сквозь сон. В ушах моих, заглушая пение и голос институток, звучали только последние слова моей дорогой Ниночки:

"Прости, родная!.."

Ее опустили в могилу, забросали землей, сровняли холмик и поставили на нем крест из белого мрамора с надписью:



Здесь покоится

княжна Нина Джаваха-алы-Джамата.



Наверху креста значилось:



Спи с миром,

милая девочка.



Князь долго-долго смотрел на холмик, на крест, на надпись, и взор ено казался почти безумным.

Такого глухого, отчаянного горя я еще не видала.

В тот же день он уехал из Петербурга.



ГЛАВА XXIV



Вчпуск. Сюрприз



Потянулись тяжелые дни одиночества. Я тосковала по Нине, мало ела, мало говорила, но зато с невыразимым рвением принялась за книги. В них я хотела потопить мое горе... Два оставшихся экзамена были довольно легкими, но мне было чрезвычайно трудно сосредоточиться для подготовки. Глубокая тоска - последствие бурного душевного потрясения - мешала мне учиться. Частые слезы туманили взор, устремленный на книгу, и не давали читать.

Я напрягла все свои усилия и выдержала два последних экзамена так же блестяще, как и предыдущие... Помню, как точно во сне отвечала я на задаваемые вопросы, помню похвалы учителей и ласковые слова начальницы, которая, с кончиной ее любимицы, перевела на меня всю свою нежность.

- Совсем ты изменилась, девочка, - говорила Маman. - Привезли тебя румяным украинским яблочком, а увезут хилой и бледной. Знаю, знаю, как тяжело терять близких, и понимаю, как тебе грустно бед Нины. Ты ведь ее так любила! Но, милая моя, на все воля Божья: Нину отозвал к себе Господь, а воля Его святая, и мы не должны роптать... Впрочем, - прибавила Maman, - Нина все равно долго бы жить не могла; она была такая хилая, болезненная, и та роковая болезнь, которая свела так рано ее мать в могилу, должна была непременно отразиться и на Нине... И потому, - заключила княгиня, - не горюй о ней...

Видя, что мои глаза застлались слезами при воспоминании о милой подруге, Maman поспешила прибавить:

- А учишься ты прекрасно! Пожалуй, первою ученицей будешь в классе.

Первой ученицей! Я об этом не думала, но слова Maman невольно наполнили мое сердце самыми честолюбивыми замыслами... В первый раз после смерти Нины я ощущала какое-то сладкое душевное удовлетворение. Быстро подсчитала я мои баллы и не без восторга убедилась, что они превосходят отметки Додо - самой опасной сопернницы.

Спустя дня три нам роздали бюллетени с баллами.

Ура! Я была первою в кллассе!

Меня охватила на мгновение почти шумная радость, но - увы! - только на мгновение... Какой-то внутренний голос шептал мне зловеще: "Этого не было бы, если б княжна Джаваха не лежала в могиле, потому что Нина была бы непременно первой". И острая боль потери мигом заглушила невинную радость...

Я написала маме еще до Нининой смерти о моих успехах, потом послала ей телеграмму о кончине княжны, а теперь отправила к ней длиннте и нежное письмо, прося подробно написать, кого и когда пришлет она за мною, так как многие институтки уже начали разъезжаться...

А между тем институтская жизнь обогатилась еще одним событием, происходившим ежегоднь в конце мая: наступил день выпуска и публичного акта старших.

Накануне лучшие ученицы из выпускных, окончивших институт, ездили во дворец получать высшие награды из державных рук Государыни. Мы, младшие, с волнением смотрели на ряд карет, подъехавших к зданию института, в которых наши выпускные в парадных платьях отправилпсь во дворец, и с нетерпением ждпли их возвращения. Они вернулись восхищенные, умиленные лаской Августейших хозяев, и показывали покрытые бриллиантами шифры и золотые и серебряные медали, которые рельефно выделялись на гьлубом бархате футляров, увенчанных коронками.

В день вфпуска была архиерейская служба, мало, однако, подействовавшая на религиозное настроение выпускных. Виновницы торжества поминутно оглядывались на церковные двери в которые входили их родственники, наполняя церковь нарядной и пестрой толпой...

После обедни нас повели завтракать... Старшие, особенно шумно и нервно настроенные, не касались подаваемых им в "последний раз" казенных блюд. Обычную молитву перед завтраком они пропели дрожащими голосами. После завтрака весь институр, имея во главе начальство, опекунов, почетнвх попечителей, собрался в зале. Сюда же толпой хлынули родные, приехавшие за своими ненаглядными девочками, отлученными от родного дома на целых семь лет, а иногда и больше.

Публичный акт начался.

Исполнен был народный гимн, после которого девочки поочередно подходили к столу, за которым восседало начальство, низко приседали и пооучали наградные книги, аттестаты и Евангелие с молитвенником "в память института", как выражалась начальница.

После раздачи наград начальство обходило выставку ручных работ и рукоделий девочек.

Тут выделялся портрет самой Maman, мастерски исполненный масляными красками одною из старших.

Воспитанницы пели, играли в 4, 8 и 16 рук, показывая все свое искусство, приобретенное ими в стенах института.

Наконец зал огласился звуками прщальной кантаты, сочиненной одною из выпускных и положенной на ноты ее подругой. В незамысловатых сердечных словах, сопровождаемых такою же незамысловатою музыкой, прощались они со стенами института, в которых протекало их детство, резвое, беззаботное, веселое, прощались с товарками и подругами, прощались с начальницей, с дьброй матерью и наставницей, с учителями, пролившими яркий свет учения в детские их души.

Особенно трогательно было прощание подруг между собою, с поминутно прерывающимися звуками кантаты, готовой оборваться каждое мгповение.



Прощайте, подруги, Бог знает, когда

М
Страница 24 из 25 Следующая страница