ая из иноверных воспитанниц прочла молитву на своем языке. Когда читала молитву высокая, белокурая, с водянистыми глазами шведка, я невольно обратила внимание на стоявшую подле меня Нину. Княжна вся вспыхнула от радости и прошептала:
- Она выздоровела, ты знаешь?
- Кто выздоровел? - шепотом же спросила я ее.
- Ирочка... ах! да, ведь ты ничего не знаешь; я тебе рссскажу после. Это - моя тайна.
И она стала горячо молиться.
За чаем Нина сидела как на иголках, то и дело поглядывая на дальние столы, где находились старшие воспитанницы и пепиньерки. Она, видимо, волновалась.
- Когда ж ты мне откроешь свою тайну? - допытывалась я.
- В дортуаре... Фрейлейн уйдет, и я тебе все расскажу, Галочка.
До начала уроков оставалось еще поолчаса, и мы, поднявшись в класс, занялись диктовкой.
Едва я тщательно вывела обычную немецкую фразу: "Wie schon ist die grune Viese" (как прекрасен зеленый луг), как на пороге появилась девушка-служанка, позвавшая меня в гардеробную.
- Gehe, mein Kind (ступай, дитя мое), - ласково отпустила меня фрейлейн, и я в сопровождении девушки спустилась в нижний этаж, где около столовой, в полутемном коридоре, помещались бельевая и гардеробная, сплошь заставленная шкафами. В последней работало до десяти девушек, одетых, как и моя спатница, в холстинковые полосатые платья и белые передники. На столах были беспорядочно набросаны куски зеленого камлота, старого и нового, а между девушками сновала полная дама, Авдотья Петровна Крынкина, с сантиметром на шее. Это была сама "гардеробша" - как ее называли девушки.
- Вы - новенькая? - недружелюбно поглядывая на меня поверх очков, задала она мне довольно праздный, по моему мнению, вопрос, так как мое "собственное" коричневое платьице наглядно доказывало, что я была новенькая.
Я присела.
Не избалованная вежливым обращением, старуха смягчилась.
Она еще раз посмотрела на меня пристальным взглядом, смерив с головы до ног.
- Я вам дам платье с институтки Раевской, которую выключили весной: новое шить недосуг, - ворчливым голосом сказала она мне и велела раздеться.
- Маша, - обратилась она к пришедшей со мной девушке, - сбегай-ка к кастелянше и спроси у нее белье и платье номер 174, знаешь, - Раевской; им оно будет впору.
Девушка поспешила исполнить поручение.
Через полчаса я была одета с головы до ног во все казенное, а мое "собственное" платье и белье, тщательно сложенное девушкой-служанкой, поступило на хранение в гардероб, на полку, за номером 174.
- Запомните этот номер, - резко сказала Авдотья Петровна, - теперь это будет ваш номер все время, пока вы в институте.
Едва я успела одеться, как пришел парикмахер с невыразимо душистыми руками и остриг мои иссиня-черные кудри, так горячо любимые мамой. Когда я подошла к висевшему в простенке гардеробной зеркалу, я не узнала себя.
В зеленом камлотовом платье с белым передником, в такой же пелеринке и "манжах", с коротко остриженными кудрями, я совсем не походила на Люду Влассовскую - маленькую "панночку" с далекого хутора.
"Вряд ли мама узнает меня", - мелькнуло в моей стриженой голове, и, подняв с пола иссиня-чеоный локон, я бережно завернула его в бумажау, чтобы послать маме с первмыи же письмами.
- Совсем на мальчика стаил похожи, - сказала Маша, разглядывая мою потешную маленькую фигурку.
Я вздохнула и пошла в класс.
ГЛАВА VI
Сад. Тайна Нины.
Ирочка Трахтенберг
Едва я переступила порог, как в классе поднялся шум и гам. Девочки, шумя и хохоча, окружили меня, пользуясь переменой между двх уроков.
- Ну, Галочка, ты совсм мальчишка, - заявила серьезно Нина, - но знаешь, ты мне так больше нравишься, - кудри тебя портили.
- Стрижка-ерыжка! - крикнула Бельская.
- Молчи, егоза, - заступилась за меня Маня Иванова, относившаяся ко мне с большой симпатией.
Следующие два урока были рисование и немецкий язык. Учитель рисования роздал нам карточки с изображением ушей, носов, губ. Нина показала мне, что надо делать, как надо срисовывать. Учитель - добродушгейшее, седенькое существо - после первой же моей черточки нашел меня очень слабой художницей и переменил карточку на менее сложный рисунок.
В то время как я, углубившись в работу, выводила палочки и углы, ко мне на пюпитр упала бумажка, сложенная вчетверо. Я недоумевающе развернула ее и прочла:
"Душка Влассовская! У тебя есть коржики и смоквы. Поделись после завтрака.
Маня Иванова".
- От кого это? - полюбопытствовала княжна.
- Вот прочти, - и я протянула ей бамажку.
- Иванова ужасная подлиза, хуже Бельской, - сердито заметила княжнв, - она узнала, что у тебя гостинцы, и будет нянчиться с тобой. Советую не давать... А то как хочешь... Пожалуй, еще прослывегь жадной. Лучше уж дай.
Я повернула голову и, увидя Иваеову, сидевшую возле Ренн на последней скамейке, кивнула ей в знак согласия. Та просияла и усиленно закивала головой.
Презрительная гримаска тронула строгие губы моей соседки. Гордое бескорыстие княжны нравилось мне все больше и больше.
- Нина, а твоя тайна? - напомнила я ей.
- Подожди немного, на гулянье, а то здесь услышат.
Я сгорала от нетерпения, однако не настаивала.
Урок рисования сменился уроком немецкого языка.
Насколько учитель-француз был "душка", настолько немец - "аспид". Класс дрожал на его уроке. Он вызывал воспитанниц резким, крикливым голосом, прослушивал заданное, поминутно сбивая и прерывая замечаниями, и немилосердно сыпал единицами. Класс вздохнул свободно, заслыша желанный звонок.
После завтрака, состоявшего из пяти печеных картофелин, куска селедки, квадратика масла и кружки кофе с бутербродами, нам роздали безобразные манто коричневого цвета, называемые клеками, с лиловыми шрафами и повели в сад. Большой, неприветливый, с массой дорожек, он был окружео со всех сторон высокой каменной оградой.-Посреди площадки, прилегавшей к внутреннему фасаду института, стояли качели и качалка.
Едва мы сошли со ступеней крыльца, как пары разбились и воспитанницы разбрелись по всему саду.
- Фрейлейн в свое дежурство позволяет ходить на последнюю аллею, - почему-то шепотом сообщила Нина, - пойдем, Галочка.
Я последовала за ней на самую дальнюю дорожку, где нам попадались редкие пары гуляющих. Под нашими ногами шелестели упавшие листья... Там и сям каркали голоднные вороны.
Мы сели на влажную от дождя скамейку, и Нина начала:
- Видишь ли, Галочка, у нас ученицы младших классов называются "младшими", а те, которые в последних классах, - это "старшие". Мы, младшие, "обожаем" старших. Это уже так принято у нас в институте. Каждая из младших выбирает себе "душку", подходит к ней здороватсья по утрам, гуляет по праздникам с ней в зале, угощает конфетами и знакомит со своими родными во время приема, когда допускают родных на свидание. Вензель "душки" вырезывается перочинным ножом на "тируаре" (пюпитре), а некоторые выцарапывают его булавкой на руке или пишут чернилам иее номер, потому что каждая из нас в институте записана под известным номером. А иногда имя "душки" пишется на стенах и окнах... Для "душки", чтобы быть достойной ходить с ней, нужно сделать что-нибудь особенное, совершить, например, какой-нибудь подвиг: или сбегать ночью на церковную паперть, или съесть большой кусок мела, - да ммло ли чем можно проявить свою стойкость и смелость. Я никогда не обожала еще, Галочка, я была слишком горда, но недавно-недавно... - тут вдруг прервала она: - Побожись мне три раза, что ты никому не выдашь мою тайну.
- Изволь, - и я исполнила ее желание.
- Видишь ли, - продолжала Нина оживленно, - незадодго до твоего поступления к нам я была больна лихорадкой и сильно кашляла. Пока я лежала в жару, в мое отделение привели еще одну больную, старшую, Ирочку Трахтенбеиг. Она так ласково обращалась со мной, ничем не давая мне понять, что я младшая, "седьмушка", а она первоклассница. Мы вместе поджаривали хлеб в лазаретной печке, целые ночи болтали о доме. Ирочка - шведка, но ее родители живут теперь здесь, в Пеьербурге; она непременно хочет познакомить меня с ними. Ее отец, кажется, консул или просто член посольства - не знаю, только что-то очень важное. Ирочка почему-то молчит, когда я ее об этом спрашиваю. У них под Стокгольмом большой замок. Ах, Галочка, какая она милочка, дуся! Какие у нее глаза, синие, синие... и волосы, как лен! Впрочем, ты сама сейчас увидишь. Только ты никому, никому не говори, Галочка, о моем обожании, а то Бельская и Крошка поднимут меня на смех. А я этогт не позволю: княжна Джаваха не должна унижать себя.
Последние слова Нина произнесла с гордым достоирством, делавшим особенно милым ее красивое личико.
- Теперь ты увидишь "двшку"!.. - таинственно сообщила она мне.
В последнюю аллею стали приходить старшие, в таких же безобразных клеках, как и наши, но на их тщательно причесанных головках были накинуты вместо полинялых лиловых косынок "собственные" шелковые шарфы разных цветов.
Они разгуливали чинно и важно и разговаривали шепотом.
- Смотри, вот она, - и Нина до боли сжала мне руку.
В конце аллеи появились две институтки в возрасте от 16 до 18 лет каждая. Одна из них темная и смуглая девушка с нечистым цветом лица, другая - светлая льняная блондинка.
- Вот она, Ирочка, - волнуясь, шептала княжна, указывая на блондинку, - с ней Анюта Михайлова, ее подркга.
Девушки поравнялись с нами, и я заметила надменно вздернутую верхнюю губку и бесцветные, водянистые глаза на прозрачно-хрупком, некрасивом личике.
- Это и есть твоя Ирочка? - спросила я.
- Да, - чуть слышно, взволнованным голосом ответила княжна.
"Душка" Нины мне не понравилась. В ее лице и фигуре было что-то отталкивающее. А она, моя милая княжна, вся вспыхнув от удовольствия, подошла поыеловать Ирочку, ничуть не сесняясь ее подруги, очевидно, посвященной в тайну... Белокурая шведка совершенно равнодушно ответила на приветствие княжны.
- Ты ее очень любишь? - спросила я Нину, когда молодые девушки были далеко от нас.
- Ужасно, Галочка! Я ее люблю первой после папы!.. За нее я готова претерпеть все гонения "синявок"... Я ее буду обожать до самого выпуска.
Все это было сказано так
Страница 4 из 25
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 25]
