Лидия Алексеевна Чарская Вторая Нина Страница 10

лазами.

- Душечка моя! Бирюзовая! Алмазная! Изумрудная! - точно драгоценности в шкатулке перебирает счастливая Гуль-Гуль.

- Солнышко весеннее! Звездочка серебряная! Месяц золотой! - не отстаю я.

Мы снова целуемся и хохочем. Нам весело, и все нас смешит в это ясное утро.

В открытую дверь видно, как Селим взнуздывает лошадь дедушки и грозит ей кулаком, чтобы стояла смирно. Ничего смешного, а мы заливаемся хохотом. Мальчик-пастух выгоняет стадо из аула, щелкая арканом и поминутно протирая сонные глаза, - смотрим и давимся от смеха...

Горница сакли вся залита солнцем. Малиновые тахты, присланные моим названным отцом в подарок деду, отливают пурпуром в его лучах. По мягким коврам скользят быстрые солненчые зайчики. Дедушка устроился более или менее на европейский лад - благодаря своей близости к русским. У него в окнах вставлены стекла, а не слюда или бычий пузырь, как в прочих лезгинских саклях. У него есть и железные кастрюли, и самовар, и даже лампа. Комнаты сплошь затянуты дорогими восточными коврами с причудливыми узорами. По стенам развешено драгоценное оружие. Но как ни хорошо у дедушки в сакле, а все-таки нам хочется на волю, - мне и хорошенькой Гуль-Гуль.

- Побежим в горы! Побежим, джаным, душечка! - зовет Гуль-Гуль, как ей кажется, на русском.

Не важно, ведь я понимаю...

- Бежим! Я готова, Гуль-Гуль!

Позабыв о чашке дымящегося кофе, который заботливо приготовил мне нукер Селим, я хватаю за руку Гуль-Гуль, и мы вылетаем из дедушкиной сакли.

Проносимся по узкой, по-утреннему оживленной улице, что упирается в мечеть, и выбегаем за селение, на крутой обрыв над самой бездной. Гуль-Гуль останавливается, тяжело переводя дух. Она очень хорошенькая сейчас, Гуль-Гуль - с ее разгоревшимся от бега детским личиком. Голубой, из тончайшего сукна бешмет ловко охватывает гибукю девичью фигурку. Густые, черные, как вороново крыло, волосы десятками косичек струятся вдоль груди и спины. Гуль-Гуль смеется, но в ее красивых глазах - прежняя печаль.

- Милая Гуль-Гуль, что с тобой?

Я знаю, что дома ей нелегко живется, знаю, что старшая сестра не любит ее за красоту, отец и мать недовольны ею за чрезмерную живость и проказы.

Оттого печальны глаза красавицы Гуль-Гуль. И так жаль прелестную девочку, которой нельзя помочь...

Я познакомилась с ней в один из прошлых приездов в аул. Она не побоялась прибежать в саклю дедушки Магомета, куда ей строго-настрого было запрещено ходить, так как дедушки были в ссоре еще со дня побега из аулм моих родителей.

Пришла, бросилась на шею и зашептала:

- Ты уруска, я лезгинка... Ты христианка... Гуль-Гуль правоверная, так что же! Ты дочка брата Гуль-Гуль, а Аллах один у Урусов и правоверных. Гуль-Гуль любит тебя, потому что Гуль-Гуль - тетка тебе. Полюби Гуль-Гуль, если можешь.

Я, конечно, полюбила ее сразу, тотчас же, потому что не полюбить ее было нельзя.

В этот раз Гуль-Гуль особенно мила и торжественна.

- Слушай, джаным, - говорит она, таинсвтенно приложив к губам смуглый пальчик, - у Гуль-Гуль есть тайна, большая тайна!

- Но ты поделишься твоей тайной со мной, неправда ли, Гуль-Гуль? - спрашиваю я, загораясь искренним интересом.

- У Гуль-Гуль есть тайна, и никто - ни мать, ни отец, ни Лейла-Фатьма, ни замужние сестры, никто, никто не знает ее. Ласточка в небесах не знает, змея под камнем не знает, ни цветк, ни былинка, никто, никто...

Гуль-Гуль засмеялаь, будто зазвенел серебряный колокольчик, глаза ее сузились, и печальное выражение на миг сменилось луукавым и шаловливым.

- Скажи мне твою тайну, голубушка Гуль-Гуль! - взмолилась я снова.

- А ты не выдашь, нет? Отец узнает - убьет. Лейла-Фатьма узнает - нашлет все беды на голову бедняжки Гуль-Гуль. Она злая - Лейла-Фатьма, ты не знаешь. Она может принести несчастье всему дому, да, да! Она колдунья. Накличет злых джинов на голову Гуль-Гуль, и кончена жизнь. Почернеет и иссохнет Гуль-Гуль, как самая старая старуха! - она звонко рассмеялась, но... сквозь слезы.

- Клянусь тебе Богом, Гуль-Гуль, я никому не скажу твоей тайны! - уверила я и для большей убедительности перекрестилась, глядя на небо.

- Нет, нет, не так! - воскликнула Гуль-Гуль. - Гуль-Гль не христианка и не признает такой клятвы, ты скажи лучше так, Нина-джаным, звездочка моя, краса уруских селений, скажи так: "Пусть бездна, над которой мы стоим, поглотит меня, если я выдам Гуль-Гуль".

- Изволь, глупенькая, скажу, - согласилась я и исполнила ее желание.

Тогда Гуль-Гуль приблизилась ко мне почти вплотную и прошептала мне на ухо, хотя этого не требовалось, так как ни души не было подле нас и никто, кроме меня, следовательно, не мог слышать тайну Гуль-Гуль:

- Гуль-Гуль похитят... Понимаешь?.. Похитят... выкрадут без калыма, без выкупа... Понимаешь? Придут и выкрадут из аула. Да, да!

- Зачем? - вырвалось у меня невольно.

- Как зачем? Вот глупенькая джаным, - расхохоталась Гуль-Гуль, - в жены меня берет... он... Гуль-Гуль в жены. Разве не стоит? - черные глаза девочки блеснули.

- Ах, не то, не то, Гуль-Гуль! - произнесла я с досадой. - Вот странная девочка! Ты красавица и составишь гордость каждой семьр. Да не в том дело. Кто он, твой жениз, душечка?

Она как-то растерянно окинула взглядом высокие горы, каменным кольцом окружавшие нас, и лицо ее приняло испуганное выражение.

- Ах, джаным-ласточка, что я знаю! - прошептала она чуть слышно и опустила свои длинные ресницы.

- Как, Гуль-Гуль, ты даже не знаешь, кто тебя берет в жены?

- Ах, что я знаю, джаным, что я знаю, черноглазая гурия Магометовых кущ... Гуль-Гуль несчастна, очень несчастна. Матьи сестра заставляют работать, отец грозится отдать замуж за кадия* в соседний аул. А он встретил Гуль-Гуль у источника... похвалил очи Гуль-Гуль, похвалил косы, сказал, что не видывал еще такой красавицы ни у урусов, ни у грузин, ни в других аулах. А когда мы опять встретились, он сказал: "Красавица, будь моей женой; будешь ходить в атласном бешмете и жемчужной чадре, будешь кушать шербет с золотого блюда..." И сам он такой красивый, статный, черноокий. Люблю его, джаным, люблю.

______________

* Судья у магометан.



Она залилась слезами.

- Гуль-Гуль, голубушка, родная моя, опомнись! - утешала я девочку, гладя ее черную головку, прильнувшую к моей груди. - Зачем же плакать, Гуль-Гуль, если ты счастлива? Зачем же плакать, дитя! Не плакать, а радоваться надо.

Но она уже и не плакала больше... Она смеялась. Подняв залитое слезами личико, Гуль-Гуль сияла теперь радостной, гордой улыбкой.

- Да, да, я счастлива, джаным! - шептала она, глядя сияющими, как черные алмазы, счастливыми глазами, хотя на длинных ресницах еще дрожали росинки слез. - Гуль-Гуль будет скоро большой, совсем большой, Гуль-Гуль выбрала себе мужа по душе... Гуль-Гуль ускачет в горы за чернооким горцем, а Лейла-Фатьма лопнет со злости, потому что ора ведьма и знается с шайтаном игорными духами.

Я давно мечтала узнать будущее от моей старшей тетки, которая слыла прекрасной предсказательницей.

- А твоя сестра погадает мне, Гуль-Гуль? - спросила я черноглазую подругу.

- Ай нет! Ай нельзя! Отец узнает - беда будет. Отец не позволит тебе войти в свою саклю, хорошенькая джаным. Отец никогда не простит брата Ихраэла, даже мертвого не простит... А ты его дочь, Нина-красоточка, дочь крещеного горца, ставшего урусом!

- Да я и не собираюсь приходить в его дом в обычном виде! - произнесла я со смехом. - У меня есть шаровары, бешмет и папаха. Так наряжусь, что даже ты меня не узнаешь!

- Правда? - расхохоталась она.

- Сиятельная княжга Мешедзе, клянусь вам!

И я присела в низком, почтительном реверансе, чуть не касаясь коленями земли.

Она захлопала в ладоши и вихрем закружилась на месте.

- Ай, славно! Ай да, душечка джаным! - Гуль-Гуль звонко расцеловала меня в обе щеки.

Вечером, когда она убежала к себе в долину, где стояла богатая сакля ее отца, наиба селения, старого бека-Мешедзе, я сказала дедушке Магомету о моем решении.

- Храни тебя Аллах попасть в дом наиба, моя легкокрылая гоплинка, - произнес дедушка с волнением. - Бек-Мешедзе не может простить своему сыну и твоему отцу его поступка. Аллах ведает, каким оскорблениям ты можешь подвергнуться в их доме, дитя!

- Полно, дедушка Магомет! - возразила я азартно, с вызовом, - разве есть что-либо, чего млжет бояться Нина бак-Израэл, твоя любимая внучка!







Глава седьмая. У НАИБА. ЛЕЙЛА-ФАТЬМА. ПРОРИЦАТЕЛЬНИЦА.



Прошедший день был темным, предгрозовым. Вечером дедушка ушел куда-то, а я, отослав Селима седлать Алмаза для верховой прогулки, принялась готовиться к исполнению своей затеи. Любимый бешмет заменил женское платье. Накинув на плечи косматую чоху деда, надев его баранью папаху, которая доходила мне до ушей, я взяла уголек с жаровни и тщательно провела им две тонкие полоски над верхней губой. Конечно, каждый, кто присмотрелся бы к моему лицу, мог разглядеть, что это не настоящие усы, но при скудном освещении - в моей запыленной старой чохе и огромной папахе - я могла сойти за молоденького горца-путника. Заткнув за кушак кинжал, подаренный мне Керимом, я сняла со стены еще и дедушкино оружие и поспешно вышла на улицу, где у порога сакли Селим держал под узды моего коня.

- Ах, госпожа - настоящий джигит, и такой красивый, какого еще в жизни не видели очи старого Селима! - восторженно воскшикнул дедушкин слуга.

Жестом я призвала его к молчанию, взлетела в седло и понеслась по улице аула.

То, что я собиралась сделать, - было отчаянной смелостью с моей стороны. Бек-Мешедзе, мой второй дед, раз и навсегда высказал нежелание когда-либо видеть потомство своего сына. Следовательно, и меня - свою внучку. Правда, с тех пор минуло более пятнадцати лет, но слово горца священно, как закон корана, он не изменит ему никогда. И все же я решилась ехать в дом н
Страница 10 из 33 Следующая страница