м из райских кущ Аллаха? Предвечный послал нам одного из своих ангелов мира. Не нам, верным мусульманам, противиться воле Его... Дитя право. Мир да почиет над кровлями саклей наших. Дай твою руку!
Что это? Во сне или наяву? Сильная, смуглая рука бека протянута дедушке Магомету. Тот от души пожимает ее. Потом, точно какая-то ывсшая сила толкает их друг к другу, и оба мои дедушки обнимаются у меня на гшазах... Нина бек-Израэл, ликуй! Нина бек-Израэл, если в душе твоей порой бывает темно и печально, то сегодня все озарено ярким солнечным светом!..
Глава девятая. ПРАЗДНИК В БЕСТУДИ. ДЖИГИТОВКА.
ГУЛЬ-ГУЛЬ ПОХИЩЕНА.
Дедушка-наиб решил хорошенько отпраздновать день своего примирения со сватом.
В кованых железом сундуках у дедушки-наиба хранилось много золотых туманов, он славился своим богатством и своими табунами далеко за пределами аула.
В джуму вечером в гости к наибу собралось столько народу, что всех едва удалось усадить в просторной сакле бека-Мешедзе. Не надо и говорить, что самыми почетными гостями были мы с дедушкой Магоометом. Моих дедушек с детства связывала самая трогательная дружба, и обоих тяготила их многолетняя распря. Теперь бек-Мешедзе был счастлив оказать гостеприимство Хаджи-Магомету. Усадив его на почетном месте на груде подушек, крытых коврами, наиб сам подавал гостю бузу, сам готовил душистый кальян, подчеркивая особое отношение знаками уважения и почтительности.
Когда я вошла в саклю об руку с моей милой Гуль-Гуль, там было так накурено ароматическими травками, что в первую мнуту ничего нельзя было рассмотреть в благоуханном тумане.
Когда глаза мало-помалу привыкли к окружающему, прежде всего я увидела старых, бородатых горцев с неподвижно суровыми лицами, в праздничных бешметах, сидящих на подушках, раскуривая кальяны.
- Моя внучка, дочь покойного бека-Израэла, русская княжна! - представил дедушка-наиб.
И мне показалось, что в его могучем голосе звучали новые нотки - нежности и гордости.
Старые беки и алимы одобрительно заулыбались. Очевидно, желая доставить дедушке удовольствие, они хвалили мою наружность, мой ум, о котором просто не успели составить какого-либо представления. Но я была тщеславна, и, при всей нелепости льстивых похвал, они радовали меня.
После роскошного ужина, во время которого пел, перебирая струны чонгури, певец-сказочник, дедушка предложил своим гостям выйти на просторный двор, окружавший саклю, где стрмнствующий фокусник готовился к представлению. Нукеры вынесли из сакли подцшки и ковры, выставили ковши с бузою. Старейшие из дедушкиных гостей уселись на подушки, скрестив, по востгчному обычаю ноги, а молодежь поместилась поодаль, почтительно стоя в присутствии старших. Девушки, прикрывшись чадрами, пугливо жались друг к другу. Женщин не было видно: женщины у лезгин не имеют права показываться в мужском обществе. Они облепили кровлю сакли и оттуда казались в своих плотных чадрах то ли неподвижными изваяниями, то ли пестрыми привидениями... Гуль-Гуль на правах девушки-подростка не надела тяжелого покрывала, опустив на лицо лишь легкую и прозрачную белую кисею, сквозь которую двумя огненными тосками сверкали ее черные глаза.
Фокусы начались. Красивый, гибкий и подвижный мальчик-персиянин "глотал" горящие головни и шпаги - поочередно. Другой персиянин, как две каплли воды похожий на первого юношу, очевидно, его старший брат, с силой наносил себе раны кинжалом, но ни одной капли крови не проступало на его смугло-бронзовом теле. Размахивая кинжалом, старший пел какую-то дикую песню, исполненную воинственного задора. Потом оба началр плясать, ударяя смуглыми руками в сааз, звенящий жалобно и мелодично. Что это была за странная пляска! Я никогда не видела ничего подобного. Персы кружились так быстро, что нельзя было различить ни лиц, ни рук, ни ног, и только желтые ленты, прикрепленные к их одеждам, огненными змеями обвивали эти живые волчки.
Когда оба юноши, почти бездыханными, упали на землю, зрители взревели в неистовом восторге.
Мне было неприятно это зрелище.
- Пойдем! - дернула я Гуль-Гуль за рукав.
Но ей, очевидно, пришлось по душе подобное представление. Глаза ее ярче разгорелись. Вольное дитя лезгинского аула, она привыкла к грубоватым шуткам бродячих актеров и обожала сильные ощущения. Ей не хотелось уходить.
- Постой, постой, джаным, - бормотала она возбужденно, - сейчас джигитовка будет. Наши молодцы джигитовать будут. Постой.
- И я хочу джигитовать, Гуль-Гуль! - невольно, неожиданно для самой себя загорелась я.
- Ты, маленькая джаным?
Бесцеремонно ткнув в меня тоненьким пальчикмо с крашеным хной ноготком, она звонко засмеялась.
- Ну да, я хочу джигитовать! Что ж тут смешного? - обиделась я, задетая за живое ее смехом.
В самом деле, что тут было смешного? Или не знала Гуль-Гуль, что мой названный отец и дядя джигитовал, как настоящий горец-джигит, и с детства учил меня этой трудной премудрости. Я очень хорошо ездила верхом и знала все приемы джигитовки. В пятнадцать лет я была смплой и ловкой, как мальчик. Словом, когда молодые лезгины Бестуди выехали из ворот дома наиба, чтобы состязаться на горной плоскости в верховой езде, я, не отдавая себе отчета, вскочила на моего Алмаза, привязанного у наибовой сакли, и помчалась за ними.
- Нина-джаным, опомнись, что ты! - шептала мне, раскрасневшаяся Гуль-Гуль, смущенная таким нарушением обычаев.
Но я уже ничего не слышала.
Не помня себя, вылетела я за ворота следом за остальными и, быстро подскочив к молодому лезгину, выбранному руководиоелем джигитовки, попросила дрожащим от волнения голосом:
- Позволь мне джигитовать вместе с вами.
С минуту он в недоумении, с трудом скрывая насмешку, разглядывал мнея. Потом передал мою просьбу товарищам.
В тот вечер на мне были узоичатые канаусовые шаровары ипраздничный бешмет моей матери - костюм, в который я всегда наряжалась, когда гостила у дедушки Магомета. Белая папаха была лихо заломлена на затылок... Увы, несмотря на полумужской костюм, я была в их глазах всего лишь слабой женщиной-подростком, девочкой, почти ребенком.
Желая угодить внучке своего наиба, мллодые лезгины согласились на мою просьбу, однако лукавые усмешки весьма красноречиво свидетельствовали о том, как мало доверия к моей смелости и ловкости внушает им моя тщедушная фигурка.
Эти взгляды и усмешки решили все. Если за минуту до этого я колебалась, войти в круг джигитующих или скромно удалиться к Гуль-Гуль и другим девушкам-горянкам, теперь эти усмешки и снисходительные взгляды точно приковали меня к месту.
"Я буду джигитовать во что бы то ни стало, - мысленно решила я, - и доеажу этим удальцам-абрекам, что Нина бек-Израэл не какая-нибудь слабая, ничтожная девчонва, а отважный и смелый человек и настоящая наездница!"
Быстро въехала я в круг джигитующих.
Сильные, выносливые и проворные, как молния, лезгинские лошадки вместе со своими всадниками ожидали условного знака.
Мамед-Рагим, распорядитель джигитовки, придумал славную штуку. Он вонзил в землю короткий дамасский кинжал так глубоко, что из земли торчал только крошечный конец рукоятки, украшенный чернью, и предложил всадникам - на всем скаку выхватить кинжал зуубами.
Это была нелегкая, почти невыполнимая задача не только для меня, но и для самых ловких джигитов аула. Чтобы схватить кинжал зубами, надо было склониться лицом до самой земли, удерживаясь на лошади, несущейся вихрем.
Сердце мое забилось, как пойманная птица.
"Неужели, неужели я не достану кинжала?" - терзал мою душу заносчивый внутренний голос.
А другой голос вторил, словно успокаивая и урезонивая мое взбаламученное тщеславие:
"Полно тебе, Нина! Дитя! Ребенок, успокойся. Тебе ли равняться с ними, - испытанными наездниками-джигитами, всю свою жизнь проведшими в седле!"
Увы, увы. Вопреки голосу рассудка, я буквально закипала от зависти при одной мысли, что кто-нибудь превзойдет меня в ловкости и отваге.
- Не выдай, Алмаз, не выдай, сердце мое! - шептала я в ухо моего гнедого смельчака.
Распорядитель джигитовки, бронзовый от загара Мамед-Рагим, разгорячив свою лошадь нагайкой, пустил ее во всю прыть вперед... Вот он приблизился к торчащей из земли рукоятке, все заметнее и заметнее клонясь книзу... Вот почти сполз с седла и, крепко держась за гриву лошади левой рукой, горячит нагайкой и без того возбужденного коня. Его лицо, налитое кровью, с неестественно горящими глазами, почти касается земли. Он почти у цели! Рукоятка кинжала ближе двух аршин от него... Вот она ближе, ближе...
Нет! Лошадь быстрее ветра пронеслась мимо цели, багровое лицо Мамеда вернулось на уровень конской шеи.
Веселым хохотом встретилии девушки этот неудавшийся маневр. Всех громче хохотала хорошенькая Эме, невеста Мамеда-Рагима.
Неудачная попытка распорядителя не остаеовила других джигитов. Напротив, каждый промах еще больше раззадоривал, придавал азарта и отваги отчаянным смельчакам.
После Абдулы оглы-Радома, одного из знатнейших молодых беков аула, вышел юноша Селим, большой весельчак и отчаяннейший во всем Бестуди сорви-голова, насмешник и задира, которого недолюбливали за острый не в меру язык. Селим окинул всех гордым взглядом, - и круг стариков, спокойно наблюдавших издали за состязанием молодежи, и девушек, весело пересмеиваюющихся в стороне. Потом выехал чуть вперед, взмахнул нагайкой, гикнул и тотчас разогнал коня. У него бл вид настоящего победителя, и мое сердце дрогнуло от страха, что молодой лезгин опередит меня и вырвет кинжал из земли. Моя очередь была следующей. Как самая младшая, я должна была уступать взрослым людям. С тоской и замиранием сердца следила я за каждым движением Селима. Вот он почти у цели, вот сейчас голова его коснется рукоятки кинжала, воткнутой в грунт... Вот... Дружный хохот развеял мои опасения. Гордый Селим, уже сидя в седле, фыркал и отплевывался во все стороны - вместо к
Страница 13 из 33
Следующая страница
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 33]
