тобы позволить себе... - Он умолк, оборвав свою речь на полуслове, и картинно прикрыл глаза рукой.
Когда он снова взглянул на меня, в глазах его блестели слезы. Но я отнюдь не была расположена верить в его искренность. Между тем он заговорил снова.
- Не знаю, за что вы меня так ненавидите, княжна? - прямо спросил он, не отрывая от меня своего неприятного взгляда.
"За то, что вы насмехались надо мной, за то, что преследовали человека, которого я не могу не уважать за храбрость, за то, что вы заносчивы, напыщены и самонадеяны донельзя. За все! За все!" - хотелось мне крикнуть ему в лицо, но вместо всего этого я проговорила чуть слышно:
- Вы... я... мы никогда не понимали друг друга и никогда не поймем!
- Разумеется, что касается поимки дерзкого разбойника - я никогда не соглашусь с вами и приложу все сиарания схватить Керима, - и лицо его снова стало неприятным и жестоким.
- Слушайте, Доуров, помолчим об этом, - предложила я почти с мольбой. - Папа умер. Мне тяжело. Невыносимо. Ни ссориться, ни спорить с вами я не могу и не желаю.
- Ссориться? Спорить? - произнес с преувеличеным удивлением мой спутник, - но кто вам говорит о спорах и ссорах, милая княжна. Я слишком люблю и уважаю вас, чтобы... Помните, Нина, что бы ни случилось с вами, у вас есть друг - друг, который будет защищать вас, только позвольте ему это.
Он, Доуров, друг?
Такая фальшь, такая неискренность звучали теперь в голосе блестящего адъютанта! Не знаю почему, но в эти минуты я его ненавидела более, чем когда-либо.
"Что за странность? - терялась я в догадках, - еще недавно он так зло подшутил надо мной на балу, в Гори, а теперь вдруг эти уверения в дружбе и уважении, эти слезы на глазах, этот дрожащий голос? Что это значит?"
И вдруг меня осенило:
"Я стала богатой. Я самая богатая невеста в Гори в самом недалеком будущем... И он... он..."
Точно ужаленная, в ужасе отпрянула я в отдаленный угол коляски.
- Нет! Нет! Никогда! Никогда! - в забывчивости проговорила я вслух.
- Что - никогда? - раздался подле меня ненавистный голос, и глаза Доурова остро блеснули в темноте.
Он, казалось, прочел мои мысли, понял мои отчаянные восклицания и, выпрямившись, как под ударами хлыста, заявил, сопровождся свои слова тонкой, загадочной усмешкой:
- Нет ничего невозможного в мире, запомните это хорошенько, милая княжна.
Я бы наговорила ему кучу дерзостей, я бы закричала на него в голос со свойственной мне дикой невоздержанностью, если бы коляска в это время не завернула за высокий утес, и, к моему изумлению, перед глазами не выросли, как из-под земли, каменные строения старинной грузрнской усадьбы. За каменым же - в рост человеческий - забором было темно и тихо, как в могиле.
- Вот мы и приехали, княжна Нина! - объявил Доуров, разом делаясь спокойным, - здесь дом вашей бабушки. Не правда ли, в нем есть что-то общее с рыцарским замком? Однако прием, судя по внешнему виду, не обещает быть особенно гостеприимным, должен вам сказать.
Я не отвечала, пуще всего боясь показаться недостаточно смелой в глазах ненавистного адъютанта, но сердце мое екнуло при виде этих мрачных стен, похожих на крепостные укрепления.
"Как жаль, что папа назначил меня под опеку незнакомой и чужой мне бабушки, хотя ему она была родной теткой, а не отдалв руки милогр дедушки Магомета!" - предчувствуя недоброе, думала я.
Наш приезд был, очевидно, замечен в усадьбе, потому что во дворе неожиданно появился свет: кто-то шел с ручным фонарем к воротам.
- Эй, кто там! - крикнул Доуров. - Я привез княгине Джавахе ее молоденькую внучку. Отворяйте скорее.
Загремели ключи, жалобно завизжал ржавый засов на двери, и воршта распахнулись. Дряхлый, сгорбленный старик предстал перед нами.
Это был настоящий тип старого грузина. Длинный, загнутый книзу нос, черные глаза, шапка седых волос под натянутой по самую переносицу папахой и рваный, затасканный костюм, состоящий из ветхого бешмета и не менее ветхой чохи, вот и весь портрет старого слуги моей бабушки.
- Будь здорова, княжна, в нашем доме. Госпожа ждет княжну. С утра ждет. Отчего с утра не приехала? - подняв фонарь в уровень с моим лицом и стараясь разглядеть меня подслеповатыми глазами, спросил, шамкая губами, старик.
- Ну-ну, генацвале, помолчи немного, - прервал его Доуров, - княжна устала с дороги и нуждается в отдыхе. Спит твоя госпожа - княгиня?
- Ара*, батоно, ара! - затряс головой старик. - Нп спит, как можно, а только зачем так поздно приехала княжна? Зачем привез так поздно княжну, батоно? - обратился он к Доурову и, не дождавшись его ответа, быстро-быстро заговорил:
______________
* Нет.
- Нельзя ночью здесь ехать... Утром надо... Когда солнышко светит, тогда ехать... А то нехорошо здесь... Народ неуерный бродит... Байгуши... душманы. Госпожа приказала старому Николаю ворота запирать на замок крепко, крепко...
- Ну, ладно, ладно, старик! - прервал словоохотливого слугу Доуров, - веди барышню к твоей княгине, а мне пора в Тифлис. Иначе на поезд опоздаю.
- Как? Разве вы уже уезжаете? - невольно вырвалось у меня.
Как ни ненавидела я Доурова, как ни презирала его, а все-таки он был теперь последней связью моей с нашим домом, с родным Гори, с дорогими и близкими людьми например, Людой и князем Андро, которых я горячо любила. Последняя связь с прошлым исчезала и со мной оставались лишь эти чернеющие во мраке стены и неведомые люди в этих стенах...
Как ни странно, но впервые в жизни я не хотела лишиться общества Доурова.
Но блестящий адъютант не понял этого движения моей души и истолковал его в свою пользу. На лице его засияла улыбка, и он произнес приторно-ласковым голосом:
- Я рад, княжна Нина, что вы, наконец, оценили меня. О, мы будем друзьями! В этом я теперь не сомневаюсь. Как только улучу свободную минутку, тотчас же нанесу визит вашей бабушке. А пока - до свидания, княжна, - подчеркнул он значительно, пожал мне руку и сел в коляску, бросив какую-то монету старому Николаю.
- Дай тебе Бтг счастья, щедрый батоно! - забормотал, захлебываясь от радости, старик. - Червонец двл, целый червонец, подумай, княжна, не абаз какой-нибудь, а червонец! - шептал он, обращаясь ко мне и прижимая к груди, как сокровище, полученную монету.
Лицо его морщила счастливая гримаса, глаза разгорелись, как уголья, хищными, жадными огоньками.
"Скряга!" - пренебрежительно заклеймила я мысленно несчастного старика и холодно обратилссь к нему:
- Ведите меня к княгине. Можно видеть ее?
- Можно, можно, сиятельная госпожа, все можно, - залепетал и засуетился он снова.
Потом высоко поднял фонарь и, освещая мне путь, быстрой, семенящей, старческой походкой двинулся от ворот, закрыв их предварительно и дважды повернув ключ в ржавом замке.
Теперь мы шли по большому сумрачному двору, где то и дело встречались полуразвалившиеся постройки - сараи, погреба и конюшни. Когда-то, очень давно, должно быть, он процветал, этот двор, вместе с зааком моей бабушки, но сейчас слишком наглядная печать запустения лежала на всем. Чем-то могильным, нежилым и угрюмым веяло от этих сырых, заплесневелых стен, от мрачного главного здания, смотревшего на меня единственным, как у циклопа, глазом, вернее, единственным огоньком, мелькавшим в крайнем окне.
- Там княгиня! - сообщил старик и ткнул в направлении освещенного окна сухим, черным пальцем.
Наконец, мы подошли к дому. Это было большое одноэтажное здание с мезонином, пристроенным на плоской кровле, с высокой башней, как-то нелепо торчащей у самой стены, примыкавшей к горам... И днем здесь, по-видимому, было темно и мрачно, в этом каменном гнезде, оуепленном со всех сторон горами, а ночью оно производило удручающее впечатление.
И в этом доме я должна была поселиться - с моей душой, жадной до впечатлений, с моей любовью к горам и свободе!
Хорошо еще, что, уступив просьбам Люды, я передала на время моего Алмаза князю Андро, который обещал заботиться о нем, иначе где бы я поместила мтего любимого коня, моего четвероногого друга?! Не в полуразнушенной конюшне с обвалившейся кровлей должен был стоять мой красавец Алмаз! О, это было бы слишком!
С мрачными мыслями и угнетенным сердцем дошла я, ведомая старым Никошаем, до жилого помещения.
Старик толкнул какую-то тяжелую дверь, и мы очутились в сыром помещении, где стоял неистребимый запах зстарелой плесени.
- Сжда! Сюда пожалуйте! Здесь моя княгиня, - произнес, неожиданно хватая меня за руку, старик.
Это было как раз вовремя, потому что, не отклонись я в сторону, - разбилась бы в кровь о выступавший угол сырой балки.
Мой спутник нащупал в темноте другую дверь, потому что фонарь его потух от недостатка масла, отворрл ее, и я зажмурилась от света, блеснувшего мне в глаза.
Глава двенадцатая. ОБИТАТЕЛИ КАМЕННОГО ГНЕЗДА. ПЕРВАЯ ССОРА.
Вероятно комната, в которую старик ввел меня, служила столовой и гостиной одновременно, потому что посредине стоял стол с более чем скудным ужином, а по стенам - мягкие тахты, как и в нашем горийском доме, но совсем не такие красивые и гораздо более ветхие, нежели у нас. Единственная свеча-огарок, воткнутая в старинный шандал, освещала эту большую, весьма неуютную комнату. Нет, не комната, не свеча, не ужин привлекли мое внимание, - нечто иное.
Прямо навстречу мне шла огромная, широкоплечая, смуглая женщина со странным, вроде бы грустным взглядом, с черными растрепанными косами, спускавшимися почти до пят. На ней был красный бешмет, а на голове кокетливая тасакрава*. И странно было видеть эту крошечную шапчокв на большой, будто надутый шар, голове великанши. Но еще поразительнее был взгляд ее черных глаз, пустых и глубоких, лишенных какого бы то ни было выражения.
______________
* Грузинская шапочка.
- Ммм! - мычала странная фигура, приближаясь ко мне и тяжело
Страница 16 из 33
Следующая страница
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 33]
