Лидия Алексеевна Чарская Вторая Нина Страница 26

е протестовало, я чувствовала, что закипаю негодованием...

Она не смеет так, не смеет!

Не раздумывая, я проворно вскочила с постели и, как была - в сорочке и босая, кинулась к командирше этой экзекуции:

- Слушайте! Не смейте так! Я не позволю вам глумиться над ней! Понимаете,-не позволю! - закричала я, задыхаясь от охватившего меня волнения.

На бледном лице Лидии появилась презрительная гримаса, зеленые глаза сузились и потемнели. Крупные яркие губы, резко выделяясь на матово-бледном лице, скривились в усмешке.

- Самозванная княжна, вы суетесь не в свое дело! - отчеканивая каждое слово, произнесла Рамзай, наградив меня уничтожающим взглядом.

- Не смейте говорить так! - кричала я, окончательно теряя самообладание. - Мое имя бек-Израэл и - оставьте меня в покое.

- Вас никто не трогает. И мне до вас нет никакого деда! - с неподражаемым высокомерием произнесла баронесса и окинула мою фигуру таким насмешливым взглядом, что я готова была провалиться сквозь землю.

Она стояла передт мной - стройная, темноволосая, презрительно щуря глаза, с бледным гордым лицом. Я в своей короткой сорочке, босая, чужая всем - каким ничтожеством, должно быть, я выглядела в сравненит с ней!..

Меня окружали вызывающе недоброжелательныые лица. Моего единственного друга, Милы Перской, среди девочек не было: опа крепко спала, не слыша ни звонка, ни шума, свернувшись калачиком на своей постели. Но отступать я не привыкла. И хватаясь, как утопающий за соломинку, за последнее средство, я кинулась к жертве насмешниц:

- Пуд! Пуд! Неужели у вас нет самолюбия? Как вам не совестно выступать в этой шутовской роли? У вас нет ни на волос гордости, Пуд! - кричала я.

Толстуха подняла на меня заплывшие жиром глазки, и я прочла в них... Нет, отнюдь не благоддарность за заступничество, - точно такую же враждебность, какая была во взглядах девочек, чьей потехе я помешала.

С минуту она молчала, потом толстые губы этой ходячей тумбы раскрылись:

- Убирайтесь! Чего вы, право... суетесь... никто не просит. Испортите все дело только. Отстаньте... Не даром же я это... Мне Рамзай сочинение немцу напишет. А вас никто не просит соваться, да!

И куда только подевалась обычная апатия флегаатичной толстухи - Пуд демонстративно отвернулась от меня, снова вошла в круг и встала в позу. Гребенки запиликали плясовую, девочки захохотали, и невольница-плясунья закружилась на месте с грацией резвящегося гиппопотама...

В зеленых глазах Лидии Рамзай потухли вспыхнувшие было злые огоньки.

- Великодушная баронесса, вы, оказывается, ангажируете шутов за доставленные услууги! - отпарировала я и прошла мимо побледневшей от гнева Лидии с гордо поднятой головой.







Глава четвертая.ФРЕЙЛИН ЛИНДЕР. ГАРДЕРОБНАЯ. ЗОЛУШКА.



- В пары, mesdames! На молитву! Скорее, пожалуйста, скорее, - послышался с порога дортуара пронзительный резкий голос, и я увидела худенькое, бесцветное существо с мелкими, точно приклеепными ко лбу кудельками, в сине форменном платье. Безразличие и усталость навсегда, казалось, застыли в чертах ее невыразительного, словно бы вылинявшего лица.

- Фрейлен Линдер, немецкая дама, - сообщила Перская, вставая в пару со мной. - Ее у нас зовут "финка", - добавила она, взяв меня под руку, как этого требовал институтский этикет.

- Новая воспитанница? - спросила "финка" пр-немецки, подойдя ко мне.

- Да! - отвечала я, приседая.

- Надо отвечать: "Да, фрейлен!" - невозмутимо поправила она и добавила, переходя на русский язык, безнадежно усталым тоном, - после чая вы пойдете в гардеробную. Вас переоденут во все казенное.

- Да, фрейлен! - коротко согласилась я.

Пары двинулись и, выйдя из дортаара, миновали умывальную, верхний коридор, спустились по лестнице в нижний этаж здания и вошли в столовую - длинную комнату, сплошь уставленную столами.

Младший, седьмой класс, толпился у дверей столовой, уступая нам дорогу.

- Люда! Люда! Здравствуй! - окликнула я свою названную сестру.

- Нина! Милая! Ну как ты, привыкаешь?

- Привыкает понемножку, душечка мадемуазель! - выкрикнулк за меня Мила Перская.

И, наклонившись ко мне, пылко зашептала, не сводя с Люды восхищенных глаз:

- Вот прелесть! Вот ангел! Божественная! Какие счастливицы эти седьмушки! Если бы она была у нас - вместо "финки" или "жабы"! Весь класс обожал бы ее! Я ничего не видела до сих пор лучшего в наших стенах: ты и она! Она и ты! О, как я люблю вас обеих!

- А Рамзай? - вырвалось у меня неосторожно.

- Рамзай? - переспросила Мила удивленно. - Ах, ты не знаешь Рамзай, Нина! Половина класса обожает ее, тогда как остальные ненавидят всей душой.

- Разве она злая? - спросила я, рассчитывая, что разговорчивая Мила хотя бы оттчасти удовлетворит мое любопытство.

- Бог ее знает. Она воплощенная загадка... То бессердечная, то сама доброта. Дикая какая-то! Впрочем, ей это простительно. Она, говорят, кумир семьи, и очень богатой семьи вдобавок! - подчеркнула девочка.

- Она часто издевается над беднягой Пуд? - не отступала я.

- И не только над Пуд. И, заметь, никогда не делает это так, спроста! Пуд достается за сочинения и переводы, которые Рамзай пишет за эту лентяйку, а другим...

Подошедшая фрейлин Линдер помешала продолжению нашего разговора, напомнив, что после молитвы и чая я должна поспешить в институтскую гардеробную и сменить, наконец, собственное платье на форменное.

Заставив себя проглотить горячую коричневую бурду, лишь по какому-то недоразумению именуемую чаем, я отправилась исполнять приказание классной дамы.

Марина Волховская, стоявшая со мной рядом на молитве, проводила меня до дверей гардеробной, где работали девушки-портнихи в одинаковых полосатых платьях.

- Здесь вам дадут все казенное, - объяснила невозмутимая Марина и, покровительственно кивнув, удалилась, предоставив меня обитательницам гардеробной.

В каких-нибудь полчаса "полосатые" девушки и их начальница, гардеробная дама, безжалостно покончили с моим прежним обличием, - своеобразным и привлекательным, по отзывам множеств людей.

В ужасе отшатнулась я от зеркала, отражавшего невозможную уродину!

Зеленое камлотовое платье, стоящее вокруг меня парусом, белый передник, неуклюжая пелеринка и длинные белые трубочки - "манжи", на институтском жаргоне...

Девушки-портнихи не разделяли, однако, моего мнения.

- Очень хорошенькие барышни! - произнесла одна из них, стройная, ясноглазая красавица, похожая скорее на "сиятельную аристократку", нежели на горничную-портниху, "полосатку", как их называли институтки. Такой красавицы мне еще не приходилось встречать!

- Нет, какое! - отмахнулась я. - Что за хорошенькая в этом виде! А вот вы - вы прелесть что такое! Картинка! Право! - искренне любуясь ею, говорила я.

- Ну, уж будет вам насмешничать! И вы туда же! Довольно я от баронессы терплю! - надула малиновые губки девушка, которую звали Аннушкой.

- От какой баронессы? - полюбопытствовала я.

- Да барышня Рамзай нашу Нюшку преследует! - ответила за подругу черноглазая Акуля, товарка и соседка Аннушки.

"Вот как! И тут, значит, поспела!" - мысленно отметила я, живо представив высокую тоненькую девочку с насмешливо-гордым лицом и зелеными глазами.

Я вышла из гардеробной, путаясь и поминутно спотыкаясь в непривычно длинном подоле, и пустилась в путь по этажам и коридорам, тщетно пытаясь угадать дорогу, ведущую в класс.







Глава пятая. УРОКИ. ИСТОРИЯ. Я ВЫСТУПАЮ ЗАЩИТНИЦЕЙ.



Вероятно, эти блуждания заняли немало времени, потому что, когда я нашла, наконец, свой класс, там уже шел урлк, на кафедре сидел маленькмй человечек с язвительными, рысьими глазками и жидкой козлиной бородкой, которую он поминутно щипал.

Маленький человечек быстро обернулся на скрип отворившейся двери, и мы встретиоись взглядами.

- Это наша новенькая, господин Ренталь, - представила меня фрейлен Линдер, пустив в ход ту из своих улыбок, которую наша "финка" считала очаровательной.

Господин Ренталь, преподаватель географии в старших классах, одобрительно кивнул мне и жестом пригласил садиться.

Место возле Марины Волховской было свободным, и я заняла его.

Географ рассказывал об островпх Средиземного моря и о том, что добывается жителями этих островов. Но мне не было решительно никакого дела до остросов вместе со всеми жителями и полезными ископаемыми, потому что мне порядком надоели эти острова еще дома, когда Люда готовила меня к поступлению в институт.

"Эльба... Сардиния... Сицилия..." - как сквозь сон слышался голос маленького челшвечка, не мешая, впрочем, занятию, которому я предалась с большим интересом... Я рассматривала своих одноклассниц.

Подле черненькой, как мушка, Игреневой сидит Женя Лазарева, по прозвищу "мышонок". Не в пример соседке, Женя внимательно слушает урок, широко раскрыв голубые глаза, и по-детски хлопает ресницами. На второй парте - Мила Перская, она совершенно погружена в чтение какой-то большой тяжелой книги, которую держит на коленях, под крышкой своего пюпитра. Тоня Коткова лепит из воска маленькие круглые шарики и время от времени бомбардирует подруг - к немалому их удовольствию... Рослая, сильная и здоровая Маша Щупенко то и дело обращает кучителю свое свежее, румяное лицо с демонстративно скучающим выражением.

И, наконец, рябом с Машей - "она" - странная, чудная, необыыайная девочка, злая и непонятная "чудачка", как ее называют подруги... Добра или жестока она? Умна или ограничена? Да что же она, в самом деле, такое - эта бледная, тоненькая, зеленоглазая баронесса Рамзай? Кто она?

- Госпожа Пуд! Уделите нам несколько фунтов вашего вниманиф! - все-ткки отвлек меня неприятный, гнусавый голос обладателя козлиной бородки.

Я взглянула на Пуд. Апатично-сонное лицо ее казалось какой-то широкой и плоской маской безучастности. Бесцветные глаза спали с отк
Страница 26 из 33 Следующая страница