Лидия Алексеевна Чарская Вторая Нина Страница 28

ого институтского дня.

Прошли две недели со дня моего заключения в серые стены сьарого мрачного здания, где вяло и монотонно катила свои тихие воды замкнутая институтская жизнь.

Ежедневно я поднималась со звонком в половине восьаого утра, бежала умываться и причесываться, чтобы не опоздать к молитве. Потом шла в столовую и, наскоро проглотив кружку коричневой бурды с черствой казенной булкой, отправлялась в классы вместе со всеми. Шли обычные занятия, одни предмеы сменялись другими, продолжаясь до четырех часов дня. А там - обед и послеобеденное время с обычным приготовлением домашних заданий. Наконец, чай, вечерняя молитва и - после них - лучшие часы институтской жизни. Поднявшись в дортуар, институтки сбрасывали с себя не только тяжелые камлотовые платья, но и дневную муштру, казенщину, неестественность и нелепость большинства институтских правил и неписаных зпконов. Конечно, дортуар тоже был казармой своего рода, но здесь воспитанницам все-таки удавалось - пусть ненадолго, всего на несколько вечпрних часов - избавиться от утомительного, а подчас и унизительного наджора.

Благодаря Люде, я успешно, хотя и не без труда, выдержала вступительные экзамены, и вошла в курс институтской жизни. Я умела теперь приседать и кланяться классным дамам, как это требовалось институтским этикетом. Однако по-прежнему не уподоблялась остальным и не называла начальницу "maman" и, разумеется, не "обожала" ни учителей, ни воспитанниц.

"Обожание" в институте считалось своего рода обязательством, прочно укоренившимся в традициях этого учебного заведения. Девочки, живущие в душной атмосфере института, придумывали себе идеал и поклонялись ему. Все "обожали" кого-нибудь. Марина Волховская, серьезная, гордая и строгая девочка, не желая унижаться и в тоже время не считая возможным изменить институтским принципам, "обожала" Петра Великого. Она собирала портреты великого царя, всевозможные сочинения, относящиеся к его личности. Женя Лазарева "обожала" учителя немецкого, седого розовощекого старика с вдохновенной речью, который, в самом деле, интересно и увлекательно прееподносил свой предмет. Перед его уроками Женя раскладывала на кафедре красивые ручки из слоновой кости, обертывала куски мела разноцветной бумагой с голубыми и розовыми бантами и всегда отвечала немецкий урок на двенадцать баллов. Маленькая Игренева примерно так же вела себя по отношению к учителю-французу, бойкому и франтоватому молодому парижанину. Даже Пуд, сонная, ленивая София Пуд, прозванная "слонихой", и та "обожала" институтского батюшку и лезла из кожи вон, готовясь к урокам по его предмету.

Моя восторженная подруга Мила Перская "обожала" Люду и меня, - преданно, самоотверженно и немного смешно. Это не мешало ей, однако, "обожать" потихоньку и молодого, очень красивого и очень застенчивого учителя танцев господина Иванова.

Только я да Лидия Рамзай не "обожали" никого. Когда подруги спрашивали баронессу, почему она не выберет кого-нибудь, независимая девочка презрительно поводила худенькими плечами и отвечала без обиняков:

- Считаю унизительным.

Мне никто не досаждал подобными вопросами. Я считалась на исключительном положении, поскольку и поступила сюда не как другие, а прямо в последний, выпускной класс, и вела себя иначе, независимо. Не по-институтски - считали мои новые подруги. Правда, у меня было мало общего с ними. Так много испытав и пережив, я, конечно, слишком отличалась от этих милых, восторженных и поразительно инцантильных девочек. Кроме того, большую часть свободного времени я проводила у Люды, занимавшей, как и другие классные дамы, отдельную уютную комнату. В классные же часы Перская не отходила от меня, мешая сойтись с остальными двадцатью девятью девочками нашего выпускного класса.

С рыженькой Перской я делила и труды и досуги. Мы гуляли с ней на переменах, вместе парировали нападки Арно и бледной зеленоглазой девочки, постоянно искавшей стычек со мной.

Что же касается Арно, то она с первой же минуты возненавидела меня всей душой. Где бы я ни находилась, меня преследовал ее крикливый голос: "Мадемуазель Израэл, тише!", "Мадемуазель Израэл, что за манеры!", "Да помните же, Израэл, что вы находитесь не в кавказских трущобах, а среди благовоспитанных барышень".

О, этот голос! Эти противные ужимки живого скелета, эти тощие, влажные руки, как я ненавидела их!

- Люда! Люда! Что же это такое? - не раз повторяла я в тоске, забегая к ней в течение дня - рассказать о новых придирках Арно.

- Ничего, Нина! Ничего, моя девочка, потерпи немного! Год пролетит незаметнг, ты и не заметишь, а там - ты снова увидишь и синее небо, и яркое солнце, и высокие горы. Все! Все!

- Все! Все! - повторяла я, точно завороженная... - Вот только дождусь ли я, вытерплю...

Однажды вечером, когда я сидела в классе седьмушек и тихо разговаривала с Людой, дверь внезапно распахнулась, и в отделение младших пулей влетела Эмилия Перская.

- Нина! Нина! - кричала она. - Скорее, скорее, жаба тебя хватилась. По всему классу мечется, как ращъяренная фурия: "Где Израэл? Куда она сбежала?".

- Что за вздор! - пожала я плечами, - ведь она сама отпустила меня.

- Забыла верно. Безголовая кукушка. А теперь не подступись к ней.

- Ах, так! Ну, погоди же ты! - и лицо мое зааылало...

- Нина! Нина! - схватив меня за руку, прошептала Люда, - ради Бога, сдержи себя... Умей владеть собой, Нина! Не наговори ей чего-нибудь лишнего, прошу тебя!

- Оставь меня, Люда, - вырвала я руку, - оставь, пожалуйста. Я не маленькая и сама знаю, что мне делать.

- Не беспокойтесь, душечка маюемуазель, красавица, - умиленно шептала Перская, - я сдержу ее.

Она меня сдержиит? Она, Перская? Что за новости?

Я смерила непрошенную покровительницу уничтожающим взглядом и помчалась в класс.

- Нина! Ради Бога! Ради меня! Ради покойного папы! - неслось мне вдогонку.

- Пожалуйста, Израэл, придержи язык! - вторила Люде едва поспевавшая за мной Перская.

Но я едва слышала их. Бомбой влетела я в класс, подскочила к кафедре, где сидела Арно, и, вызывающе глядя ей в глаза, спросила:

- Что случилось? Ведь вы же сами отпустили меня, а теперь хватились.

- Что это за слово "хватились"? Я не понимаю. Извольте выражаться приличнее! - грозно закричала, подскакивая на своем месте, Арно.

- Это значит, что у вас дурная память, мадемуазель, вы отпустили меня, когда я попросилась к сестре, а потом, очевидно, забыли.

- Вы дерзки, Израэл! - взвизгнула Арно, - дерзки и лживы... Я не отпускала вас.

- Неправда! - в свою очередь, закричала я. - Вы меня отпустили! Отпустили! Отпустили!

- Молчать! Не дерзить! Снять передник! Сию минуту снять!_- стараясь перекричать меня, визжала Арно. - Вы получите три за поведение, я завтрра же доложу о вас makan. Вы гадкая лгунья! Слышите ли - лгунья! Да!

- Неправда! - вырвались переполнявшие меня злоба, гнев и страдание. - Я никогда еще не лгала - за всю мою жизнь, мадемуазель! Слышите ли! Ни-ког-да! Передник я сниму. Но я очень жалею, что не могу доказать, что лгунья - не я, так как никто не видел и не слышал, как я подходила к вам после обеда в столовой и отпросилась к сестре.

- Вы ошибаетесь, Израэл. Я слышала это и могу засвидетельствовать перед всем классом! - раздался за моей спиной звонкий девичий голос.

И баронесса Рамзай, протиснувшись сквозь толпу девочек, подошла к кафедре.

- Что такое? Что вам нужно? - засуетилась при виде ее Арно.

- Да, Израэл не лжет! Я готова подтвердить это клятвой! - пылко воскликнула зеленоглазая девочка, тряхнув густыми стрижеными кудрями. - Вы сидели у второго стола, когда она подошла к вам, и читали газету. Израэл спросила: "Могу я навестить суою сестру?" Вы ответили: "Ступайте!" Ей Богу же, это правда. Честное слово!

Рамзай быстро выхватила из-за ворота платья маленький золотой крестик и, размашисто перекрестившись, приложила его к губам.

- Оставьте! Как вам не стыдно! - зашипела, но уже не столь воинственно, а скорее примирительно Арно, - не надо божиться. Это святотатство - клясться именем Бога по пустякам.

- Вы же заставляете! - резко бросила ей в лицо Рамзай.

- Израэл! Я прощаю вас, - изрекла Арно, - передник вы не снимете, но о вашем дерзком отношении ко мне я завтра же доложу maman.

У меня отлегло от сердца.

Слава Богу! Избегла позорного наказания, о котором узнал бы весь институт, узнала Люда и извела бы мен япричитаниями и наставлениями. Зеленоглазая девочка, как добрая фея, явилась в трудную минуту и выручила меня. Движимая ответным душевным порывом, я шагнула навстречу благородной свидетельнице.

- Благодарю вас, Рамзай! - сказала я громко, - вы были справедливы, благодарю вас!

На какую-то минуту в ее глазах зажегся живой и искренний интерес ко мне. Увы, строптивая баронесса осталась верна себе. С комической гримасой Рамзай наклониласьь к моему уху и пропела деланным фальцетом:

- Самозванная княжна! Не будьте сентиментальны! Это не идет представительнице славных лезгинских племен!

Я помертвела. И мгновенно возненавидела, остро, жгуче возненавидела эту бледную злую девочку, так незаслуженно и резко оттолкнувшую меня.







Глава седьмая.ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ. ТАЙНА ЛИДИИ РАМЗАЙ.Я ОТОМСТИЛА.





Суровый край. Его красам,

Пугаяся, дивятся взоры,

На горы каменные там

Поверглись каменные горы.

Синея, всходят до небес

Их своенравные громады,

На них шумит сосновый лес,

С них бурно льются водопады...



- Браво, Рамзай! Браво! Как хорошо! Как дивно хорошо декламирует Лида! - слышалось со всех сторон.

Потом девочки сгрвдились возле ночного столика, на который взобралась наша баронесса и, скрестив руки на груди - в позе Наполеона, вдохновенно читала стихи Баратынского, посвященные Финляндии. Мила Перская не сводила с чтицыг лаз и восторженно ловила каждое ее слово.

Воспроизведе
Страница 28 из 33 Следующая страница