Лидия Алексеевна Чарская Вторая Нина Страница 31

илась ждать.

На коридорных часах пробило одиннадцать.

Оставался час, целый час ожидания. Целый час наедине сама с собой! Я любила часы одиночества, особенно теперь, в дни моего пребывания в институте. Когда я оказывалась в одиночестве, никто не мешал мне переживать невзгоды и печали, которых было так много, ужасно много! Моя жизнь в этих серых стенах становилась невыносимой. Подруги не понимали и сторонились меня, классные дамы преследовали меня за резкость и странные для них выходки, а, по совести, за неумение применяться к странным для мея институтским правилам. Мадемуазель Арно уже несколько раз жаловалась на меня Люде, и та со слезами на глазах молила исправиться ради памяти нашего покойного отца. Странная эта Люда, право! Исправиться, в чем? Я не знаю за собой греха. Мне надо окончательно перестать быть прежней княжной Ниной, чтобы сделаться угодной в этих стенах. Ах, эти стены, эти стены! Я бы с наслаждением отдала половину моей жизни, чтобы остальную половину прожить в ауле Бестуди, вблизи двух любимых мной стариков!..

При воспоминании о милом Бестуди я невольно перенеслась мыслью далеко, далеко, за тысячи верст. В моем воображении встала чудная картина летней Дагестанской ночи... О, как сладко пахнет кругом персиками и розами! Месяц бросает светлые пятна на кровьи аулов... На одной из них - закутанная в чадру фигура... Узнаю ее, маленькую, хрупкую... Это Гуль-Гуль! Подруга моя, Гуль-Гуль!

- Гуль-Гуль! - кричу я, - здравствуй! Милая! Дорогая!

Внезапный шгрох заставляет меня поднять голову и обернуться назад... И - о ужас! - фигура императора отделилась от полотна и выступила из рамы. Опираясь на скипетр, он сделал шаг вперед... Вот он занес ногу и поставил ее на красную ступень пьедестала... Да-да, правую ногу в узком ботфорте...

Я, искавшая встречи с горным душманом, я, не боявшаяся круглой башни в замке моей бабушки, теперь дрожала с головы до ног, уверившись воочию в ночном выходе императора!..

Прижав к груди трепещущие руки, похолодев от ужаса, я стояла и ждала, уставясь круглыми от страха глазами на неотвратимо приближавшуюся ко мне фигуру. Император медленно и важно спускался по красным ступеням, в одной руке неся скипетр, а другую денжа у пояса. Я уже ясно видела его лицо: бледное, гневное, страшное... Глаза его метали молнии, тонкие губы кривились в злой, издевательской усмешке. Его взгляд пылал негодованием. Теперь он стоял уже на последней ступени, в двух шагах от меня. Нас разделяла лишь тоненькая оградка балюстрады.

И вдруг тонкие губы императора дрогнули и раскрылись, бледное лицо исказила судорожная гримаса:

- Как смела ты не ветить, дерзкая! - трубным звуком пронесся по залу глухой, неживой голос.

В ту же минуту деревянная балюстрада рухнула и разлетелась на тысячу мелких кусков под мощной рукой. Царственная десница высоко взмахнула тяжелым скипетром над моей головой...

Я дико вскрикнула и... проснулась.

О, какой это был сон! Какой тяжелый, ужасный... Деревянная балюстрада стояла на своем месте. В лунном свете лицо императора улыбалось с портрета. Все было прежним - белые стены,_парадные портреты, позолота массивных рам... Впору было бы успокоиться и возвращаться в дортуар, однако новое необычное явление приковывало к себе мое внимание.

По испещренному лунными пятнами паркету медленно скользила высокая белая фигура. Казалось, она направляется к портрету императора. И, стало быть, мгновенно сообразила я, приближается ко мне...

Пережитый только что ужас подействовал на меня самым неожиданным образом: весь мой страх как рукой сняло, и я испытывала одно только безумное желание - узнать, что это было такое. Быстр овскочив на ноги, я кинулась навстречу привидению и, схватив костлявые рукм призрака, закричала на весь зал:

- Нет, уж тебя-то я не боюсь ни капли, ни чуточки!

- Но вы с ума сошли, Израэл, - и мадемуазель Арно в белой юбке, белой кофте и белой ночной косыночке на голове предстала предо мной.

Я ошалела.

- Мадемуазель, простите! Я не узнала вас! - прошептала я, донельзя смущенная неожиданностью этой встречи.

- Лжете! Выл жете! - неистово вопила синявка. - Вы нарочно подстроили эту дерзость, вы хотели оскорбить меня! Почему вы здесь, в зале? Я делала ночной обход, ваша постель оказалась пустой... Зачем вы очтились здесь ночью? Отвечайте сию же минуту.

- Это касается только меня и никого больше! - твердо возразила я.

- А, так-то! - взвизгнула она, - хорошо же. Завтра я доложу maman и буду настаивать на публичном внушении...

- А что это такое публичное внушение, мадемуазель? - самым спокойным тоном спросила я взбешенную синявку.

- Молчать! Молчать! Молчать! - кричала она не своим голосом, - и марш в дортуар! Сию же минуту!

Что мне оставалось делать, кроме как повиноваться? Когда я вошла в спальню, Эмилия сидела на своей постели, раскачиваясь во все стороны, точно у нее болели зубы.

- Нина, наконец-то! Арно тебя хватилась, плдняла шум. Ну, что? Видела "его"?

- Слушай, Перская, - не отвечая на ее вопрос, обратилась я к девочке, - не знаешь ли ты, что означает "публичное внушение", которым мне пригрозила Арно?

- Это ужас, что такое, Нина! Это самое позорное наказание, какое только существует в институтских стенах. В зале собираются все классы, с первого до седьмого, приходит вса институтское начальство, оппекуны, попечители, учителя, классные дамы, и батюшка отчитывает виновную в присутствии всего института. Но подобное наказание полагается только за очень серьезную вину, и мы не допустим, чтобы тебя, старшую воспитанницу, приговорили к нему. Можешь быть спокойна, Нина! Класс заступится и не позволит тебя позорить. А ты... а ты... - сменив тон и понизая голос до шепота, спросила Перская, - ты "его" видела, скажи, удшка. Да?

- Кого?

- Да императора... Дождалась ты его "выхода", Нина?

- Я дождалась позорного наказания и ничего больше, - привычно закипая раздражением, огрызнулась я, - а что касается "выхода" императора, то я нп советую тебе повторять чушь, в которую способны верить разве что глупые, наивные дети.

И повернувшись спиной к Эмилии, зарылась в подушки, надеясь уснуть.







Глава девятая. БАЛ. ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ. СНОВА ВНУШЕНИЕ.



В ту памятную ночь Перская решительно заявила: "Мы не допустим", и они, действительно, не допустили. Выпускницы всем классом протестовали против "публичного наказания", грозившего мне - их нелюбимой подруге. Марина Волховская, Анна Смирнова, Лиза Белая, все лучоие ученицы класса пошли "умасливать жабу" и просить, чтобы она не давала ходу "истории". И Арно смилостивилась. Даже баронесса Нольден ничего не узнала о случившемся.

Мои отношения с классом не улучшились, однако, после этой истории, девочки по-прежнему недоброжелательно относились ко мне. Впрочем, явных нападок с их стороны не было, возможно, еще и потому, что все были заняты предстоящим чрезвычайным событием, которое обещало всколыхнуть стоячие воды однообразной институтской жизни.

Ежегодно в институте давали белстящий шумный бал. К нему начинали готовиться за два месяца. Коридорная прислуга и сторожа чистили, мыли и скребли во всех углах огромного здания.

В эти два месяца многие девочки отказывались от обедов и завтраков, желая добиться как можно большей стройности. Решительно в стенах института в моде была "интересная бледность", и ради ее достижения иные девочки, не задумываясь, ели мел, сосали лимоны, пили уксус и прочие гадости. Каждое утро они перетягивались "в рюмочку", чтобы "приучить фигуру" и обрести "осиную" талию. "Осиная" талия считалась не меньшим шиком, чем "интересная бледность".

Кавалеры приглашались заранее: это были братья институток, кузены и товарищи братьев, воспитанники старших классов лицея, училища правоведения и военных корпусов.

Студенты университета и специальных институтов тщательно изгонялись из списков приглашенных - за "неблагонадежность", как объясняли нам - по секрету - классные дамы.

- Нина! Нина! Ты не горюй, что у тебя знакомых на балу не будет! - говорила Эмилия, - я брата приглашаю и егр товарища. Биат мой красивый, блестящий лицеист, он будет танцевать с тобой, а себе в бальные кавалеры я зову пажа Нику Рубенского.

- Ах, не все ли равно! - поводила я плечами, - я и танцевать не буду. Не хлопочи, пожалуйста! Какое мне дело до вашего бала.

- Ниночка, милая, пожалуйста, не порть ты мн евечера, - плакалась она, - не порть праздника. Владимир - твой кавалер, Ника - мой... Пожалуйста. Я так решила! Душка! Милая! - И Перская бросилась мне на шею.

Наконец наступил этот долгожданный вечер.

Уроков в день бала не было, и мы тотчас же после обеда поднялись в дортуар. Тут-то и началась адская суматоха, длившаяся чуть не целые четыре часа. Девочки до красноты терли мочалками шеи, в кровь царапали зубными щетками десны, немилосердно палили волосы, сооружая какие-то замысловатые прически. Только к восьми часам все были готовы и, торжественные, разрумяненные и счастливые, сошли вниз. Мадемуазель Арно в новом синем платье, с тщательно подвитыми кудельками, недаром пропустила мимо себя весь класс - двух-трех завитых девочек и одну напудренную она вывела "из строя", приказав размочить волосы и умыть лицо. Сконфуженные девочки безропотно подчинились.

Ровно в восемь часов мы выстроились в длинном классном коридоре. Прошло несколько минут томительного ожидания - и вот на горизонте, то есть у дверей библиотеки, в концн коридора, появилавь maman в эффектном темно-голубом платье, красивая, величественная, снисходительно улыбающаяся, в сопровождении опекунов, попечителей, учителей и целой толпы приглашенных.

В ту же минуту из зала, с эстрады, устроенной для военного оркестра, понеслись нежные, чарующие звуки модного вальса... Они наполнили все мое существо, мое сердце, мою душу. Не помню, как я очутилась в зале, как заняла указанное место среи подруг, не слышала и не видела, что де
Страница 31 из 33 Следующая страница