Лидия Алексеевна Чарская Вторая Нина Страница 8

изумления! Раскудахталась, как глупая курица! О, гадкая, слабая, малодушная девчонка!

Я билась на мокрой от росы траве, рвала на себе платье и волосы, проклиная невольную вину. Не знаю, долго ли продолжался мой припадок, я пришла в себя, когда чья-то сильная рука опустилась мне на плечь.

Передо мной стоял мой отец...

Нет, не преюний, - милый и снисходительный человек, всепрощающий отец, добрый и неизменно приветливый князь Георгий Джаваха, каким его все знали не только в нашем доме, но в целом Гори.

Нет. Этот седой величавый генерал с гордой осанкой, с сурово сдвинутыми бровями и мрачным взглядом не мог быть мне отцом, - только судьей.

- Нина! - произнес он сурово, - должен ли я объяснять тебе, что ты поступила нечестно?

Если бы мне свазал это кто-либо другой, я сумела бы ответить. Но перед ним я молвала, должна была молчать.

- Ты поступила нечестно, - продолжал он неумолимо, - ты обидела твопго старого отца. Ты обидела, огорчила и оскорбила меня. Больше того: ты осрамила меня на целый Гори. Дочь всеми уважаемого, честного служаки, боевого генерала, оказывается, ведет тайную дружбу с опаснейшим из окрестных душманов, с грабителем, вором, убийцйе!

- Это неправда! Неправда, папа!

- Молчи! Что знаешь ты? Дитя! Ребенок! Я проаю шалости... Прощаю дикий нрав, Нина..., но не ложь... Но не ложь, клянусь тебе Богом! Лжи я не прощу.

- Я не лгала тебе, отец! Я не умею лгать, - воскликнула я в отчаянии.

- Ты скрыла от меня. А это разве не тоже самое, что и ложь, Нина? - заметил он строго. - Где ты встретила Керима? Где познакомилась с ним?

- В Уплис-цихе, отец! - сказала я твердо, - в пещере... во время грозы. Он спас меня, вытащил из бездны, в ту ночь, когда я вывихнула руку и потеряла Смелого.

- Я не верю тебе, Нина, - укорижненно покачивая головой, произнес он, - ты нарочно говоришь так, чтобы я был снисходительнее к Кериму. Разбойник не выпустил бы тебя из своих рук без выкупа, без пешкеша...

- Но то разбойник, а ведь Керим не настоящий разбойник, папа, - пробовала возражать я.

Но отец не слушал или не слышал меня. Лицо его оставалось суровым и мрачным...

- Не лги, Нина! Не унижай себя. Я не поверю тебе. Я не забуду твоего поступка. Ты открыто держала сторону этого бродяги и шла против меня, твоего отца, который... который...

Справившись с волнением, отец подвел итог, заканчивая разговор тоном, не допускавшим возражений:

- Ты уже не маленкьая, чтобы наказывать тебя. И я слишком слалый отец, чтобы подвергать теббя наказанию. Одно я могу сделать - не видеть тебя. Да, я не хочу тебя видеть до тех пор, пока ты не откроешь мне всей правды. А теперь ступай. Сейчас наши поймают Керима и доставят его сюда. Я не хочу, чтобы ты была свидетельницей этого. Ступай к себе и жди моих приказаний.

"Поймают Керима! Поймают Керима! О! - мысленно шептала я. - Силы саетлые и темные! Вы, нежные ангелы горийского неба! Вы, черные духи кавказских ущелий, помогите ему! Дайте его ногам быстроту ног горного тура! И сильный размах орлиного крыла! Святая Нина Праведница, в честь которой мне дано мое имя, услышишь молитву дикой, ничтожной девочки. Спаси его! Спаси его, святая Нина! Сними тязесть укора с моей души. Не дай ему погибнуть из-за меня, которая не достойна обуть ему ногу сафьяновым чувяком... Спаси его! И я вышью золотую пелену на твой образ в тифлисском храме, я, не умеющая держать иглы в руках и ненавидящая ракоделие всей душой!"

Низко опустив голову, я медленно поплелась по длинноф чинаровой аллее. Странно, ни упреки моего отца, ни его гнев, которые привели бы меня в отчаяние в другое время, сегодня не произвели на меня большого впечатления. Потому, должно быть, что все мои мысли, все мои желания были направлены на другое: лишь бы успел скрыться Керим, лишь бы преаледователи не настигли его.

Большинство наших гостей, испуганных происшествием, поспешили уехать. Те из них, кто замешкался, не успев собраться, толпились сейчас в наших просторных, по восточномв обычаюу стланных коврами, сенях. Мое измятое, перепачканное платье, растрепанные косы и измученное лицо были восприняты здесь, разумеется, как ужасающее нарушение приличий. Ах, какими красноречивыми были молчание этих людей и недоумевающие взгляды!

Когда я шла сквозь анфиладу опустевших комнат, торопясь пройти к себе, мне встретилась Люда.

- Боже мой, Нина! В каком ты виде!

Я пожала плечами и отрезала коротко и грубо:

- Отстань от меня! Какое тебе дело!

В моей комнате, куда я скрылась от ненавистных взглядов, усмешек и вопросов, было свежо и пахло розами. Я подошла к окну, с наслаждением вдыхая чудный запах... Покой и тишина царили здесь, в саду, в азалиевых кустах и орешнике... Прекрасно было ночное небо... Почему, почему среди этой красоты моей душе так нестерпимо тяжело?

"Господи! - молила я это темное небо. - Господи, сделай так, чтобы его не поймали. Сделай так, Господи! Сними бремя с моей души!"

Я никогда не отличалась особенной религиозностью, но сегодня я молилась истово. Я вполне сознавала себя виновницей несчасьья и вследствие этого страдала вдвойне. Воображение рисовало ужасные образы. Мне казалось - вот-вот заслышится конский топот, вернутся казаки и приведут связанного по рукам Керима, избитого, может быть, окровавленного... Я вздрагивала от ужаса...

Уже не в воображении, а наяву царственную тишину ночи нарушает конский топот. Орряд, посланный отцом, возвращается... Они все ближе, можно различить отдельные людские восклицания и голоса. Вот оживленный голос князя Андро, а этот ненавистнйы - Доурова...

- Княжна, вы?

Мое белое платье, четко выделяясь на фоне темноого окна, бросилось им в глаза.

Несколько всадников отделились от группы и подъехали к моему окну.

- Ну, что? - предательски срывается мой голос.

Впереди всех Доуров. Глаза горят, как у кошки в темноте. Однако обычно самодовольное лицо выражает сейчас разочарование и усталость. По одному выражению этого лица можно понять, что их постигла неудача. Я торжествую.

- Ну, что? - повторяю свой вопрос уже без страха.

- Улизнул разбойник! - признается ненавистный адъютант, - но даю вам мою голову на отсечение, княжна, что не дольше, как через неделю, я его поймаю, и он полцчит по заслугам.

- Боюсь, что вы останетесь без головы, Доуров, - усмехаюсь я, не скрывая злорадного торжества.

- Посмотрим! - хорохорится он.

- Посмотрим! - в тон отвечаю я и, расхоохотавшись ему в лицо, с шумом захлопываю окно.

Гтсподь услышал мою молитву - Керим вне опасности.







Глава пятая. ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ. ХАДЖИ-МАГОМЕТ. Я УЕЗЖАЮ.



Четвертый день, как на меня сердится отец. В первый день, проведенный в тревоге за Керима, я просто не могла осознать случившегося. Отец не хочет видеть меня!

Я подхожу к нему - пожелать доброго утра... Он спрашивает о моем здоровье и целует в глаза - так принято, заведено, усьановлено, но в голосе нет и следа прежней нежности, во взгляде - ни единого ласкового лучика. Он больше не называет меня ни своей звездочкой, ни своей малюткой. И это он, папа, мой дорогой папа, по одному слову которого я охотно отдала бы жизнь! Мне хочется подойти к нему, спрятать лицо на его груди и сказать ему все: про мои сомнения и грезы, непонятную ненависть к французским глаголам и размеренной жизнт, но язык не повинуется мне. К чему говорить? Папа все равно не поймет меня. Никто не поймет... Я сама себя порой не понимаю. Я знаю только одно: судьба совершила роковую ошибку, создав меня жерщиной. Если бы я была мужчиной!

Я страдаю. Ужасно страдаю. После обычных утренних занятий с Людой я целые дни слоняюсь по саду и дому, как потерянная. Люда как будто не замечает, что со мной творится. Она по-прежнему удивительно спокойна, нпша безупречная Люда с ее ровным, как ниточка, пробором, с тихой грустью в прекрасных глазах. Но я знаю, что и Люда недовольна мной... И не только Люда, но и Маро, и Михако - словом, все, все. Маро, когда приносит по утрам кувшины с втдой для умывания, укоризненно покачивает головой и заводит разговоры о том, как неосторожно и предосудительно - водить дружбу с разбойниками... Наверное, это не только смешно, но и трогательно, однако, нестерпимо раздражает меня.

Я считаю себя несчастнейшим существом в мире хотя бы потому, что родилась не в лезгинском ауле, а под кровлей аристократического европейского дома. Не правда ли, странно - страдать от того, чему многие завидуют?

Нк пятый день я, наконец, не выдерживаю неестественного напряжения.

- Люда, - говорю я после скучнейшего урока, из которого я запомнила лишь восклицание Франциска I, побежденного Карлом V: "Все потеряно, кроме чести!" (Хорошая фраза! Признаться, она пришлась мне по вкусу). - Люда! Попроси папу, чтобы он позволил мне покататься на Алмазе.

- Но разве ты сама не можешь этого сделать, Нина? - удивляется моя названная сестра и воспитательница.

- Ах, оставь пожалуйста! - огрызаюсь я, взбешенная ее притворством.

Люда выходит, а я терзаюсь горечью и тоской - зачем обидела ни в чем не повинного человеак... Вскоре она возвращается и сообщает мне:

- Папа позволил!

Мигом забыты все мои несчастья. Сбрасываю платье с длинной талией и узкой шнуровкой и совершенно преображаюсь. На мне старый изношенный бешмет, широкие залатанные шановары, белая папаха из бараньего меха, побуревшая от времени, и я уже не Нина бек-Израэл, княжна Джаваха, - стройный маленький джигит из горного аула.

- Аршак! Седлай Алмаза! - кричу я в голос, ураганом влетая в конюшню.

Он прищелкивает языком, поводит черными сверкающими глазами и... как по щучьему велению, мой Алмаз тотчас оседлан и взнуздан. Я взлетаю в седло...

Вот они, тихие, как сладкая грусть, долины Грузии. Вот она, патриархальная картина - виноградники Карталинии, зеленые берега ворчливой Куры, далекие отголоски быстрой Арагвы. Сонное царство! Прочь, прочь отсюда
Страница 8 из 33 Следующая страница