Лидия Алексеевна Чарская Княжна Джаваха Страница 14

ет к себе. Два наших офицера чуть было не поплатились жизньюю, когда вздумали обуздать моего Демона...

- Вздор! - воскликнул мой отец. - Послушай, Врельский, ты позволиш ьмне попробовать объездить лошадь?

- Это безумие, князь, рисковать таким образом, - попробовал уговорить хорунжий.

- Прикажи привести коня!

- Князь Джаваха, зачем рисковать по-пустому, - пробовал протестовать молодой казак.

- Господин хорунжий, повинуйтесь вашему командиру! - притворно-строго приказал отец.

- Слушаю-с, господин начальник! - и, сделав по-военному поворот налево кругом, хорунжий пошел исполнять приказание отца.

Все гости столпились вокруг последнего. В полку знали Демона - лошадь Врельского, - и действительно никто ещен е отваживался проскакать на нем. Все поэтому боялись, что затея моего папы может окончиться печально. Молодая баронесса подняла на отца умоляющие глазки и тихо просила его изменить его решение. Только взоры дедушки Магомета да юных Израила и Бэллы разгорались все ярче и ярче в ожидании отчаянно-смелого поступка отца.

К крыльцу подвели Демона.

Темно-вороной масти, с дрожащими, красными, точно огнедышащими ноздрями, с черными глазами, сыплющими искры, весь дрожащий с головы до ног, он вполне оправдывал свое название. Два казака-мингрельца еле сдерживаьи его.

Отец смело направился к коню и взял повод. Демон задрожал сильнее. Его карий глаз косился на человека. Весь его вид не предвещал ничего хорошего. Отец встал перед самыми его глазами, и смотрел на него с минуту. Потом неожиданно занес нгу и очутился в седле. Демон захрапел и ударил задними ногами. Мингрельцы выпустили повод и бросились в разные стороны. В ту же секунду конь издал страшное ржание и, сделав отчаянный скачок, сломя голову понесся по круче вниз, в долину.

Два вопля потрясли воздух. Один вырвался из моей груди, другой из груди молодой баронессы.

- Он убьет его, он убьет его! - шептала она, закрывая глаза, и судорожно билась на груди своей матери.

Я не билась и не плакала. Но вся моя жизнь перешла в зрение. Я не спускала глаз со скачущего по долине всадника на беснующемся диком коне, и что-то стонало и ныло внутри меня.

"Святая Нина! Пречистая просветительница Грузии! Спаси его! Сохрани его! Возврати мне его целым и невредимым!" - шептали мои побелевшие губы.

- Иокши, славно, девчурка! Умеешь быть настоящей джигиткой, - услышала я подле голос дедушки Магомета.

Но на этгт раз его похвала прошла незамеченной. Я была в ту минуту олицетворением молитвы и страха за моего дорогого, любимого папу.

Но вот показалось белое облачко пыли. Вот оно ближе, яснее... Вот уже виден синий с золотым шитьем казачий кафтан отца... Он едет ровным, растяжным галопом... Вот уже можно различить коня и всадника... Еще немного - и он здесь, он рядом!

Его лицо бледно и весело, хотя следы утомления врдны на нем. Но что сталось с Деоном? Он весь покрыт белой пеной... Его дыхание тяжело и прерывисто. Глаза, гордые глаза непобедимого, дикого скакуна, полны вымученного смирения. Мой смелый отец усмирил его.

- Браво, браво, князь Георгий! Молодец, батоно! Смелый, ага! - кричали и русские офицеры и наши дагестанские друзья.

- Папа! - могла только выговорить я.

Он обнял меня одной рукой, а другую протянул баронессе, словно ожившей при его возвращении.

О, как я гордилась им - моим героем отцом!..

А между тем уже из дому неслись звуки чиунгури и зурны, призывающие гостей к лезгинке, начинающей каждый бал в домах Грузии. Им вторил потихоньку военный оркестр, приехавший из Гори к своему командиру. Изредка раздавались выстрелы винтовок: это Михако салютовал отцу.

Когда все пошли в дом, я осталась на балконе. Мне так много хотелось сказать папе, я так пернволновалась за него и так восхищалась им, что не могла утаить в себе всех моих разнородных ощущений. Но он пошел в дом, предложив руку молодой баронессе и как бы позабыв обо мне.

- Маленькая княжна, первую кадриль со мною, - услышала я веселый оклик хорунжия Врельского.

- Нет, ступайте, я не хочу танцевать! - произнесла я полупечально, полусердито.

- Но ведь папа вернулся здоровым и невредимым, - не отставал офицер, - почему бы и вам не поплясать немножко? Или вы боитесь бабушки?

О, это было уже слишком!

Я сверкнула глазами в его сторону и теврдо произнесла:

- О, я не боюсь никого в мире! Но танцевать я не желаю!

Он посмотрел с недоумением на маленькую злую девочку и, пожав плечами, присоединился к гостям...

Из залы неслись звуки лезгинки. Я видела из моего темного угла, как мелькали алфе рукава бешметов: это Бэлла плясала свой национальный танец с князем Израилом. Но я не пошла туда, откуда неслись призывные и веселые звуки чиунгури и звенящие колокольчики бубна. Я осталась на балконе, пытливо вглядываясь в кусты пурпуровых роз, казавшихся совсем черными при бледном сиянии месяца.

Вдруг раздался скрип двери, звон шпор, еле уловимый, как дыхание, шелест платья и... все смолкло.

На балкон вошла юная баронесса в сопровождении моего отца. Я хотела скрыться, но какое-то жгучее любопытство приковало меня к месту. Баронесса опиралась на руку папы и смотрела в небо. Она казалась еще белее, еще воздушнее при лунном свете.

- Итак, вы вручаете мне свою судьбу, - ласковым шепотом произнес отец. - Я верю и сознаю, что не легко вам будет это. Особенно трудно вам будет поладить с Ниной и стать дшя моей девочки второы матерью. Нина - дикий цветок. Привить его к чужой почве будет трудно. Но с вашим уменьем, с вашей мудрой головкой вы добьетесь ее любви, я в этом уверен. А раз она полюбит, то делается мягкой, как воск. Она добрая девочка. У нее настоящее южное отзывчивое и преданное сердечко.

- Зачем вы мне все это говорите, князь... Я уже люблю Нину, как родную дочь.

- Спасибо вам за это, Лиза! Я уверен, что моя дочурка полюбит свою новую маму.

Я видела ясно, как, говорч это, отец склонился в руке баронессы.

- Она уже знает о нашей свадьбе? - помолчав, спросила баронесса.

Я не слышала, что ответил на это отец, потому что в ушах моих что-то шумело, звенело и кричало на несколько ладов. Я плохо сознмвала: были ли то звуки доносившейся из залы лезгинки, или то билась и клокотала в мозгу разгоряченная кровь...

Яркой огненной полосою пронизывала меня мысль: "Мой отец женится, у меня будет новая мама!" Эта мысль показалась мне ужасной, невыносимой...

- Нет, нет, я этого не переживу...

Я готова была крикнуть: "Я не желаю новой мамы, не желаю иметь мачеху!"

Однако у меня хватило мужства скрыть мое волнение пока они не ушли.

Но лишь только дверь скрипнула за ними, я с ловкостью кошки бросилась в сад, обежала его кругом, очутилась во дворе и по черному ходу пробралась в самую дальнюю комнату. Сюда смутно долетали звуки военной музыки, сменившей родную чиунгури. Лучи месяца слабо проникали через кисейные занавески окна. В углу стояла тахта. Я бросилась на нее, билась головою о ее подушки, стучала ногами по ее атласным валикам и задыхалась от рыданий. Мне казалось, что произошло что-то особенное, отчего должен рушиться потолок, должны раздвинуться стены...

Но ничего этого не случилось... Только близко около меня послышался стон.

Я вздрогнула от испуга...

Стон повторился... Нет, не стон, а нежный голос, похожий на шелест ветерка:

- Нина!

Тогда я поняла, что меня звал Юлико, лежавший в соседней комнате. И странное дело, мои страданья как-то разом стихли. Я почувствовала, что там, за стеною, были более сильные страддания, более тяжелые муки, нежели мои. Юлико терпеливо лежал, как и всегда с тех про, как упал, подкошенный недугом. До него, вероятно, долетали звуки пира и музыки и веселый говор гостей. Но о нем позабыли. Я сама теперь только вспомнила, что еще накануне обещала принести ему фруктов и конфект от обеда. Обещала и... позабыла...

Вся красная и смущенная за мою оплошность, перешагнула я порог его комнаты.

Лучи месяца серебрили его белокурую головку. Он казался бледнее и меньше среди своих белых подушек, при мерцающем полусвете наступающей ночи.

- Тебе хуже, Юлико? - спросила я, на цыпочках приближаясь к нему.

- Мне хорошо, - сказал он, - я только хотел вас видеть.

- Сейчас я сбегу вниз и принесу тебе орехов и шербета. Хочешь?

- Нет, кузина... я не хочу сладкого... а если вы мне принесете кусочек мяса, то буду вам очень, очень благодарен!

- Мяса? - удивилась я.

- Да... или немного чади! я очень голоден... я целый день не ел сегодня.

Мое сердце сжалосб от боли. Боже мой, о нем позабыли!

Бедный Юлико! Бедный маленький княжич, голодающий на своей роскошной постели, покрытой гербами своего великого рода!

О нем позабыли!.. Слезы жалости жгли мне глаза, когда я сбежала вниз, громко крича перепуганной Барбале, чтобы отнесли обед маленькому князю. Когда я вернулась в сопровождении Андро, несшего тарелки с жарким и супом, Юлико казался взволнованным.

- Андро, - приказал он своему слуге, - поставь все это и иди... Мне больше ничего не надо.

Как только Андро вышел, он схватил мои руки и залепетал тревожно:

- Ради Бога, никому не проговоритесь, Нина, ради Бога! А то бабушка рассердится на Родам и Анну, что они забыли накормить меня сегодня, и их, пожжалуй, прогонит из дому!

Он ли говорил это? Какая перемена случилась с моим двоюродным братом? Он ли это, поминутно жаловавшийся на меня то отцу, то бабушке за мои проделки?

Я его просто не узнавала!

- Что с тобой, Юлико, - вырвалось у меня, - почему ты стал таким добрым?

- Ах, не знаю, - возразил он тоскливо, - но мне хочется быть добрым и прощать всем и любить всех! Когда я лежал голодный сегодня, у меня было так светло на дуле. Я чувствовал, что страдаю безвинно и мне было чудно хорошо! Мне казалось временами, что я слышу голос Дато, который хвалмт меня! И я был счастлив, очень счастлив, Нина!

- А я так очень несчастна, страшно несчастна, Юлико! - вырвалось у меня, и вдруг я разрыдалась совсем по-детски, зажимая глаза кулаками, с воплями и стонами, заглушаемыми подушкой. Я упала на
Страница 14 из 32 Следующая страница