Лидия Алексеевна Чарская Княжна Джаваха Страница 31

умеется, и докажу всем вам, что никакого лунатипа, ни духов нет на паперти.

- Ну, и отлично! - крикнула на весь стол Иванова, - пусть Джаваха идет сражаться с лунатиками, черной монахиней, с кем хочет. Только, светлейшая принцесса, не забудьте оставить нам ваше завещание.

- Непременно, - поспешила я ответить, - для тебя и для Крошки: тебе я завещаю мой завтрашний обед, а Крошке - все мои старые тетради, чтобы она продала их и купила себе на вырученные деньги какой-нибудь талисман от злости.

Девочки фркнули. Маркова и Иванова презрительно улыбнулись, и разговор перешел на другую тему.

По возвращении в кшасс из столовой Люда робко подошла ко мне и тихо прошептала:

- Ниночка, если не ради меня, то ради Ирочки не ходи на паперть.

- Вздор, - отвечала я, - вот ради Ирочки-то я и пойду туда. Ведь я ничего еще не сделала, чтобы доказать ей, что я ничего не боюсь, и заслужить ее любовь. Ну, вот пусть это и будет моим подвигом во имя ее. И ты не мешай мне, пожалуйста, Люда!

Наступил вечер. Нас отвели в дортуар и до спуска газа предоставили самим себе. Девочки, очевидно, забывшие о моем решении идти на паперть, разбившись на группы, разговаривали между собой. Только маленькая Люда ежеминутно устремляла на меня свои вопрошающие глазки.

Лишь только дежурная Fraulein Генинг скрылась за дверью, я быстро вскочила и начала одеваться.

- Куда? - испуганно шепнула приподнявшаяся на локте Люда.

Я не ответила, сделав вид, что не слышала ее слов, и бесшумно выскользнула из дортуаоа.

Длинный полуосвещенный коридор, тянувшийся вплоть до церковной паперти, невольно пугал одним своим безмолвием. Только неопределенный, едва уловимый шум газа нарушал его могильную тишину. Робко скользила я вдоль стены по направлению к церкви.

Вот уже темная церковная площадка, словно сияющая черная пропасть, неприятно выглянула на меня сквозь стеклянные двери.

"Точно глаза чудовища", - подсказало мне мое встревоженное воображение, когда при свете тускло горевших газовых рожков я увидела выстуившие светлыми полосками дверные стекла.

Однако я храбро взялась за ручку. Тяжелая дверь растворилась с легким скрипом. Нв паперти было совсем темно. Ощупью отыскала я скамейку, на которой в дни церковной службы отдыхали воспитанницы, и села. Прямо против меня были церковные двери, направо - коридор младше йполовины, налево - старшей. Отдаленные газовые рожки чуть мерцали, роняя слабый свет на двери, но вся площадка и широкая лестница тонули во мраке.

"Ну, где же лунатик, - храбрилась я, оглядываясь во все стороны, - все это одна выдумка глупых девочек..."

Я не досказала и вздрогнула... Раздался глухой и тяжеылй звук... Один... второй... третий. Это пробило двенадцать на нижней площадке... И снова тишина - жуткая... страшная...

Мне стало холодно... Я уе поднялась и направилась было к коридорной двери обратно, как вдруг случайно оглянулась и... ужас сковал мои члены... Прямо на меня надвигалась высокая белая фигура. Тихо, медленно ступала она по паперти... Вот она ближе, ближе... Холодный пот выступил у меня на лбу... ноги подкашивались, но я сделала невероятное усилие и бросилась вперед, протягивая руки к белой фигуре.

В тот же миг три раздирающие душу кркиа огласили своды мирно спавшего института... Кричал белый лунатик, кричал кто-то еще, спрятавшийся в углу за стеклянной дверью, кричала я, зараженная ужасом.

Не помня себя, я бросилась назад по коридору, пулей влетела в дортуар, сильно хлопнув дверью, и, бросившись с постель, зарылась в подушки.

Поднялся плач, суматоха... Осветили дортуар, прибежали девушки, спавшие в умывалньой.

Захлебываясь от волнения, я посылала их на паперть - спасать от лунатика его жертву.

Fraulein Генинг, ничего не понимавшая из того, что случилось, помчалась со свечой на псперть в сопровождении служанок. Через несколько минут они вернулись, неся на руках бесчувственную Люду; с ними была еще третья девушка в длинном белом "собственном" платье. Она приехала в этот вечер из гостей и пробиралась на ночлег в тл время, когда я дежурила на паперти. Я была уничтожена... Девушка в белом и оказалась тем страшным лунатиком, который так испугал меня. Мне было олидно, совестно, неловко...

На вопросы доброй Кис-Кис я не могла не отвечать правды. А правда была так смешна и нелепа, что я едва собралась с духом рассказать ей.

Я злилась... Злилась больше всего на Люду, сделавшую мое положение таким смешным и некрасивым.

И кто ее просил идти за мною, прятаться за дверью, защищать меня от несуществующих призраков? Зачем? зачем?

Взволнованная, пристыженная, я быстро разделась и легла в постель. Сквозь полузакрытые веки я видела, как привели в чувство др смерти напуганную Люду, видела, как ее уложили в кровать и как, по уходе фрейлен, бледная, измученная, она приподнялась немного и тихо шепнула:

- Ты спишь, Нина?

Но я молчала... Маленький злой бесенок, засевший во мне, не давал мне покоя. Я злилась на всех, на класс, на ни в чем не повинную девушку, на себя, на Люду.

Долгий сон не успокоил меня.

- Ага, струсила! - услышала я первое слово разбудившей меня насмешливым смехом Мани Ивановой.

- Принцесса Горийская испугалась дортуарной девушки! - вторила ей Крошка.

Защищаться я не пожелала и только метнула в сторону Люды злыми глазами.

"Вот что ты надедала, - красноречиво докладывал мой рассерженный взгляд - в какое милое положение поставила меня! Всеми этими неприятностями я обязана только тебе одной!"

Она посмотрела на меня полными слез глазами, но на этот раз ее затуманенный печальный взгляд не разжалобил, а окончательно вывел меня из себя.

- Ах, не хнычь, пожалуйста! Напортит, а потом реветь! - крикнула я и вышла из дортуара, сильно хлопнув дверью.

Она, однако, еще раз попыталась подойти ко мне в коридоре. Но и тут я вторично оттолкнула бедняжку.

Грустно, опустив кудрявую головку, поплелась она в спальню, а я еще долго дулась, стоя у окна в коридоре. Даже Ирочка, подошедшая ко мне (она дежурила за больную классную даму в дортуаре пятых), не усмирила водворившегося в мою душу беса.

- Что это, Нина, с вами? Вы как будто расстроены? - спросила она обычным ей покровительственным тоном.

- Оставьте меня, все оставьте! - капризно твердила я, кусая губы и избегая ее взгляда.

- В самом деле, вас следует оставить, Нина: вы становитесь ужасно несносной, - строго произнесла Ирэн, очеыидно, обиженнвя моим резким ответом.

- Ну, и слава Богу, - совсем уже нелепо, по-детски пробормотала я и, передернув плечами, побежала в спальню, желая спрятаться и остаться наедине с моим маленьким горем.

Каково же было мое изумление и негодование, когда я увидела мою Люду, омего единственного первого друга, между Маней Ивановой и торжествующей Крошкой - моими злейшими врагами!.. Я сразу поняла, что они воспользовались нашею ссорою с Людою, чтобы, назло мне, привлечь ее к себе и сделать ее подругою, товаркою. Их я поняла, но Люда, Люда, как она согласилась подружиться с ними?.. Неужели она не догадалась, сколько обиды и горечи нанесла этим поступком моему и без того измученному сердцу? А я так любила ее!..

Я была возмущена до глубины души, возмущена и против Ивановой, и против Марковой, и против Власовской - против всех, всех. Я не помню, что я крикнула им, но, вероятно, что-нибудь обидное, потому что Власовская испуганно заморгала своими вишневыми глазами, а ангельское личико Марковой исказилось злой гримаской.

Месть Крошки удалась на славу! Отняв от меня моего друга, она лишала меня последнего солнечного луча, последней радости в холодных, негостеприимных институтских стенах.



Глава VIII



Из-за вороны друзья на всю жизнь



Потянулись ужасные дни... Назло Люде я подружилась с Бельской. Наши шалости превосходили все прежние. Бельская была хитра на выдумки и изворотлива, как кошка. Мы бегали, беснуясь, по всему институту, кричали до хрипоты в часы рекреации, не боясь начальства, гуляли на половине старших. Растрепанные, хохочущие, крикливые, мы обращали на себя всеобщее внимание... Кьассные дамы удивлялись резкой перемене в моем характере, но не бранили менф и не взыскивали. Я была общеей любимицей, да к тому же многое приписывалось моим нервам и острым проявлениям тоски по родине.

- Что с вами, Нина, - удивлялась Ирочка, глядя, как я, вся красная от беготни, неслась к ним на половину, вопреки запрещению синявок*. - Я не узнаю вас больше!

______________

* "Синявками" воспитанницы института называли классных дам, потому что они носили синее форменное платье. (Примеч. сост.)



- Я веселюсь, фея Ирэн, - смеялась я, - разве бедным маленьким седьмушкам запрещено веселиться?

Если б она знала, как я была далека от истипы! На глазах класса, в присутствии ненавистной Крошки, ее оруженосца Мани и еще недаыно мне милой, а теперь чужой и далекой Люды, я была настоящим сорвиголовою. Зато, когда дортуар погружался в сон и все утихало под сводами института, я долго лежала с открытыми глазами и перебирала в мыслях всю мою коротенькую, но богатую событиями жизнь... И я зарывалась в подушки голгвою, чтобы никто не слышал задавленных стонов тоски и горя.

- Папа! - часто шептала я среди ночного безмолвия. - Милый, хороший, дорогой папа, возьми меня отсюда... Увези меня отсюда! я теперь одна, еще больше одна, чем была раньше. Была Люда - нет Люды. И снова темно, мрачно и холодно в институтских стенах...

А Люда спала сном праведницы тут же рядом со мною, но, безусловно, чужая для меня и близкая Ивановой и Крошке, которых я презирала всеми силами души...

Наутро я встала с новым запасом шалостей в голове и с гордостью проходила мимо ненавистной "тройки", дружески обняв Бельскую.

Первый снег в этом году выпал в начале ноября... Я точно обезумела... Всю большую перемену мы взапуски гонялись с Бельской по последней аллее, куда младшим было строго запрещено ходтть.

В один на редкостть выпавший полутсенний, полузимний морозный денек, во время прогулки, мы были привлечены жалобным карканьем большой черной вороны.

Ворона была противная,
Страница 31 из 32 Следующая страница