Лидия Алексеевна Чарская - Лесовичка Страница 17

- Допрыгаешься ты когда-нибудь, Игранова! - процедила она сквозь зубы.

- И правда допрылаешься, Катя... Молчи!

И красавица "королева" метнула на шалунью свои прелестные глаза.

- Ради вас, Ларенька, ради вас, королква моя, будет молчать Игранова! - произнесла порывисто-захватывающим голосом Катя.

Она двно и нежно боготчорила Ларису. Пылкую, впечатлительную девочку прежде всего поражала и очаровывала красота Ливанской. Ларенька Ливанская казалась ей каким-то неземным существом. Ее дивные золотце, как у феи, волосы, ее плавная поступь и белые, удивительной красоты, руки, ее не то молчащие о чем-то неведомом другим, не то над кем-то таинственно подсмеивающиеся, полупечальные глаза - все это резко отличалось от прочих монастырских пансионерок. И не одна только Игранова преклонялась перед "королевой". На Ларису смотрели как-то особенно все вообще воспитанницы матери Манефы. Ею интересовались. О ней говорили. Ей подражали в манере говорить, кланяться, носить волосы, косынку. Ее совета слушались. Ее глоос имел заметное значение среди "монастырок".

Но горячее и восторженное поклонение Играновой, отчаяннейшей и смелой до дерзости девочки, особенно приятно тешило красавицу Ларису. Золотокудрая королева относилась с чуть заметной насмешливой ласковостью к бедовому "мальчишке", беспрекословно подчиняющемуся ей во всем.

Катя притихла, но ненадолго. Через минуту глаза ее уже бегали по классной, бросая насмешливый взгляд на стройные, тоненькие фигурки, отбивавшие земные поклоны.

- Вот трусихи-то! - захохотала Катя. - Никто не видит, а они стараются! Оставьте! Бросьте!.. Вместо того, чтобы шишки на лбах наколачивать, соберемся в кружок да обдумаем хорошенько, что сделать, чтобы Секлетею не прогнали за нашу куру несчастную, а то еще, чего доброго, благодаря этой мерзкой Ульке, вылетит Скле...

Дружное "тсс!", вырвавшееся из груди демяти девочек, не дало докончить Кате ее фразы.

На пороге класса в надвинувшихся сумерках чернела небольшая фигура.

- Никак испугала? Простите меня, грешную, девоньки милые! - сладеньким голоском протянула вошедшая, отделяясь от дверей.

Чиркнула спичка, и через минуту две небольшие стенные лампы, зажженные худой, изжелта-смуглой рукой, осветили классную, одиннадцать коленопреклоненных фигур и вновь появившуюся двеадцатую.

Это была Уленька, плкмянница матери Манефы, служившая в послушницах N-ского монастыря и года полтора назад поселившаяся у своей благодетельницы, как она называла мать Манефу.

Уленька была "очами" и "ушами" матушки для пансионских услуг. Все, что ни видела и ни слышала среди пансионерок Уленька, все она доносила ей. Зато девочки платили самою чистосердечною ненавистью послушнице, за исключением одной только длинноносой Юлии Мирской, дружившей с Уленькой.

Худенькая, изжелта-бледная, с каким-то старообразным и птичьим лицом, Уленька внушала одной своей внешностью невольное отвращение.

Уленька косила с детства, и это еще более подчеркивало безобразие ее и без того некрасивого лица. То приторно-слащавая, то ехидно-язвящая, Уленька вполне оправдывала свои прозвища "галки-сплетницы" и "язвы", данные ей пансионерками.

Зажегши лампы, она сложила руки и в скромной, деланно-смиренной позе остановилась посреди классной. Ее лисий носик, словно нюхал по воздуху, ее рысьи глазки так и бегали по сторонам.

- Никак опять на покаянии, девоньки? - после минутного молчания снова запела своим приторно-сладеньким голосом Уленька, озираясь во все стороны.

Девочки угрюмо молчали, уставясь глазами в землю, Уленька, манерно поджимая губы и перебирая четки, висевшие на ее впалой груди, снова заговорила:

- И за что это вас опять-то? Кажись, ничего не напроказили... А? Девоньки?.. Ну, да матушка наша знает, за что казнить, за что миловать. Кайтесь, девоньки, кайтесь, милые! Умерщвляйте свою плоть, девоньки, епитимиею... Святое это дело... Сам Господь наш Иисус Христос вел...

Она не договорила.

Невысокая, сероглазая девочка, с каким-то необычайно прямым, лучившимся взором, стремительно вскочила с колен, в два прыжка очутилась подле Уленькии и, грубо схватив ее резким движением за руку, взволнованно бросила ей в самое лицо:

- Подло притворяться! Подло лгать и наушничать! Ты донесла на "наших", на Секлетею... Из-за тебя наказаны!.. Убирайся отсюда!.. Вон убирайся, гадкая сплетница!.. Язва! Переносчица! Лгунья!

Серые глаза девочки запрыгали от возбуждения. Лицо побледнело под белой косынкой.

Уленька отшатнулась. Ее раскосые глазки сердито впились в глаза бледной девочки.

- Оленька Линсарова, неправду вы говорите, девонька! - с трудом подавляя в себе порыв злобы, запела Уленька, - неправду вы говорите, де...

- Лжешь! Ольга всегда одну правду говормт... Она честная! Неподкупная! - вырвалось из груди Играновой, и в ту же минуту "мальчишка" с каким-то лижим задором подскочила к Уленьке и встала подле бледной Ольги в боевую позу.

Уленька растерялась.

- Господь Иисус Христос прежде всего не велел клеветать и сплетничать...

Едва она это сказала, как высокая, темноглазая Лариса, не спеша, плавным и красивым движением поднялась с колен.

За ней поднялись и все остальные.

Белокуренькая, голубоглазая, хрупкая Раечка Соболева, прелестный болезненный и робкий двенадцатилетний ребенок, самая маленькая и слабенькая из всех пнаспонерок, жалась к Ларисе.

- Довольно Уленька! Довольно! - произнесла повелительным голосом Лариса.

- Довольно! Да, довольно! - повторили за ней все остальные девочки.

Сдержанный ропот злобы и негодования пронесся по классной. Ненавистная Уленька своим притворством переполнила, казалось, чашу общего терпения.

Красавица Лариса, чуть усмехаясь своими алыми губками, малиновый цвет которых не смела стереть даже скудная постная пансионская пища, вперила глазки в Уленьку. Остальные, не моргая, тоже впились в нее. Уленька поежилась. Ее раскосые глазки забегали теперь быстро-быстро.

- Ларенька... что вы? За что на меня этак-то, царевна моя распрекрасная?.. И вы все на меня... на смиренную рабу матушкину! - затянула она было плаксивым голо" сом. - За что такая немилость, за что?

- Ты спрашиваешь за что?! - так и вскинулась на нее Игранова, подскакивая чуть ли не к самому носу послушницы, - а за то, гадкая сплетница, что ты нас твоими мерзкими доносами с ума свела! Убирайся ты вон отсюда. Фальшивая! Доновчица! Лгунья! Вон! Вон отсюд!

- Доносчица! Лгунья! Вон! Вон отсюда! - подхватили остальные ненавистью звенящие голоса. - Сию же минуту вон!

Девочки гьухо шумели. Растерянная и блеедная стояла Уленька посреди классной.

Ее рысьи глазки метались из стороны в сторону. Губы дрожали.

Но вот она словно очнулась, выпрямилась, как стрела. Алой краской залило изжелта-бледные, веснушчатые щеки. Глаза засверкали.

- Ага!.. Так-то вы!.. - разом сбросив с себя всю свою приторную слащщавость, зашипела она, отчеканивая каждое слово, - так-то вы, смиренницы, каяльщицы, сестричви Христовы! За все мои заботы, за мою любовь к вам, за то, что забочусь о ваших грешных душонках - вы бунтовать вздумали, шуметь!.. Обуял вас, видно, дьявол силою своей нечистой, смутитель ваш, господин ваш... Рабыни вы его послушные!.. Служанки верные!.. Сатаны служанки! Так-то, негодницы!.. Кому служите? Кого к себе подпускаете?.. Близок он, нечистый господин ваш, окаянный повелитель, сатана ваш... Идет, приближается к вам... Чую его приближение, смрадное, страшное и греховное... Чую! Чую!

Голос Уленьки стмновился все громче и громче. Раскосые глаза горели, как факелы. Лицо мертвеоно-бледное подергивалось судорогой. При последних словах она грозно подняла худой бледный палец кверху и застыла в этой позе.

В ней было что-то жуткое в эту минуту. Какой-то сверхъестественный ужас окружал ее. Этот ужас мигом передался пансионеркам. Казалось, эта бледная, безобразная, косая девушка овладела робкой, взволнованной и насмерть испуганной детской толппой.

В углу раздались истерические всхлипывания. Мсленькя Соболева, вне себя от страха, рыдая, кинулась к Уленьке, простирая руки вперед:

- Не надо! Перестань! Не надо! Молчи! Молчи! - залепетала она испуганно.

Даже Лариса побледнела. В насмешливых до этого глазах "королевы" отразился не то страх, не то ужас.

- Молчи! Молчи! - неслось по классной.

И только две девочки из одиннадцати, схватившись за руки, стояли неуверенные, сбитые с толку, но смелые и бесстрашные, как всерда.

Ольга Линсарова и "маркиза", Инна Кесарева, не поддались влиянию Уленьки. Но и их смелые сердца дрогнули невольно, когда последняя, в каком-то порыве безумия, оттолкнув маленькую Соболеву, с широко распростертыми руками двинулась, закрыв глаза, вперед по направлению к двери, выкрикивая глухим, одичалым голосом:

- Чую его! Здесь он! Близится сатана! Ко стащу своему близится! К окаянным рабыням своим!.. Иисус милосердный, смилуйся надо мною! Не попусти узреть зрелище отвратное!.. Близится сатана! Вот он, вот!.. Ликует он! Смеется окаянный, страшный, радуется! Вот он, вот! - прибавила она, широко раскрывая глаза и упорно глыдя на дверь, - вижу его! Вижу!.. Он близко!.. Он уже здесь!.. Прочь! Прочь! Прочь! - неистовым воплем вырвалось, наконец, с хрипом из помертвевших уст Уленьки, и она со страшным крикмо отпрянула назад от открывшейся внезапно двери.

Ответный вопль одиннадцати девочек пронесся по комнате...

На пороге классной стоял... сатана.



Глава III



Неожиданное явление. Двенадцатая



Большие черные глаза, блестящие черные крупные кольца кудрей, запушенные снегом, сросшиеся брови, угрюмо-дикое выражение в резких чертах молодого лица со сверкающим взором, почти темный широкий плащ, закрываюжий до самых пят плотную, низенького роста, фигуру, - вот и весь внешний облик явившегося на пороге классной сатаны.

- Уйди, нечистый! - взвизгнула не своим голосом Уленька. - Да воскреснет Бог и расточатся врази Его! - зашепталла она, задыхаясь в приступе отчаянного страха.

И, сломя голову, Улень
Страница 17 из 50 Следующая страница