Лидия Алексеевна Чарская - Лесовичка Страница 26

А она мне на это: - "Душа что воск. Разогреешь ее молиттвами, и станет она топиться и таять от жизни иноческой. Так мы решили с матушкой игуменьей, - так тому и быть. Готовься стать инокиней!"

- Все кончено теперь! - заключила, зарыдав вновь и заламывая руки, Лариса.

Примолкли, притихли девочки. Горе было велико.

Трудно было помочь такому горю. Мраком и безнадежным отчаянием наполнились детские души. Помочь нельзя.

- Ларенька, милая! Отнимут от нас тебя, Ларенька! - прокричала маленькая Соболева.

- Маркиза, молчи! Не рвп душу... И без того тошно... О, если бы только силу мне!

И "мальчишка" довольно недвусмысленно погрозила кому-то кулаком в пррстранство.

- Бодливой коровке Бог рог не дает, - съехидничала Юлия Мирская, выставляя из-за чьей-то спины свою черную голову.

- Юлька, молчи, девушка-чернявка... А то, ей-Богу, кусаться буду... Убирайся к своей Уленьке... Вы с ней пара! - бешено крикнула Игранова и топнула ногой.

- Сама убирайся к уличным мальчишкам, там твоя компания! - огрызнулась Юлия.

- Девицы, не ссорьтевь!.. Тут надо думать, как Лареньке помочь, а они грызутся! - вмешалась Паня Старина.

- Да как помочь? Как помочь-то! Если написать Ларисиной бабушке письмо, мать Манефа перехватит... а самим в кружку опустить нет возможности. О, Господи! Затворницы мы тюремные! Заживо погребены от людей!

И "правда в ряске" злобно ударила кулаком по ночному столику.

- Ничего не поделаешь! Смириться надо, Ларенька!

И серебряная голова маркизы прилегла на плечо Ливанской.

- Бедная! Бедная Ларенька! - присовокупила она нежным печальным голоском. И вдруг заплакала. Заплакали и остальные.

В болезненно настроенном воображении вырисовывались перед каждой из них суровые стены обители, молчаливо-угрюмый сонм монахинь, карающая за малейший недочет неумолимая игуменья и весь ужас монастырского заточения, который, как им казалось, неизбкжно ждал их общую любимицу Ларису.

Слезы усилились и пеершьи в рыдание. Стонами горя, первого молодого горя, наполнился мрачный пансионский дортуар.

И вдруг свежей струею влилось нечто в это общее беспросветное отчаяние юных подруг.

- Тише! Не плачьте! Горю можно помочь! - раздался сильный, молодой голос за их плечами.

В один миг поднялись опущенные головки, и залитые слезами лица обратились в ту сторону, откуда послышалась твердая и смелая речь.

- Ксаня! Лесовичка! Что придумала ты?

Ксаня молча выдвинулась вперед. Ее черные глаза горели мыслью.

Ей дали дорогу, расступившись, пропустили к Ларисе, усадили рядом на постель.

- Ну... ну... говори, что придумала, Ксаня!

Она обвела толпившихся вокруг нее девочек своим сверкающим взором и произнесла твердо и резко, с налета:

- Ей бежать надо, Ларисе... К бабушке... в Петербург... просто бежать, - сказала Ксаня.

- Да как бежать-то?.. Как бежать, скажи! - волнуясь и трепеща от неожиданно задуманного плана, зашептали девочки. - Ведь мы на замке день и ночь... За нами следят: Назимов в передней, внизу дворник у ворот, в черных сенях мальчишки на побегушках... Как бежать-то?

- Через сад надо... Мимо беелой руины, через забор, а там ей помогут и к бабушке добраться... - глухо и трепетпо срывалось с губ Ксани.

- Помогут? Кто поможет?

- Помогут... Я знаю, что помогут... У меня есть знакомый гимназист... Он к тому времени вернется в город и поможет... Только письмо надо, письмо... В руину... Да... Да... А письмо я напишу сейчас.

Сказав это, Ксаня вдруг обернулась, неожиданно схватила за руку Мирскую и сказала твердым голосом:

- Если ты выдашь, если проболтаешься своей Уленьке, берегись тогда!

Что-то страшное загорелось в глубине ее черных глаз. Страшное, неумолимое, злое.

Юлия вздрогнулв, побледнела и забожилась на образ с теплющейся перед ним лампадой именем угодников святых, что будет молчать.

- Хорошо! - угрюмо бросила Ксаня, - а ты, Ларенька, не горюй. Переправят тебя к бабушке и к жениху, - добавила она на ухо Ларисе.

Та молча благодарно вскинула на нее глазами.

- А теперь, девоньки, пировать давайте! - прервала тяжелую сцену Машенька Косолапова, - смерть есть хочется, животики подвело.

- Ну, лабно... Давайте... Спасется Ларенька от иночества, славно будет; не спасется - нагорюемся, наплачемся после... А пока не будем портить праздника, - произнесла умышленно весело, наскоро вытирая слезы, еще блестевшие на глазах, Линсарова.

- Глядите, девочки, Змейка кружится!.. - послышался чей-то возглас.

Девочки живо обернулись. Все, даже печальная Лариса, на мгновенье позабыли свое горе. Любопытством и оживлением зажглись молодые глаза.

Постеди спальни, разметав косы вдоль спины, кружилась Змейка. Ее белая сорочка до пят, распущенные волосы, бледное, возбужденное лицо и странно вдохновенным экстазом горящие зеленые глаза - все поражало в Змейке.

Сначала Зоя Дар кружилась тихо, плавно. Но вот быстрее и резче с каждой секундой становились ее движения. Рассыпались пушистым сиянием пепельные кудри, зеленые огни, сверкая, переливались в огромных, неимоверно расширенных теперь глазах. Змейка Дар вертелась, как волчок, вся тонкая, гибкая, недаром носившая прозвище змейки. Мелькали кудри, мелькали белые ножки, тонкое, побледневшее личико и глаза, зеленые русалочьи глаза...

Она остановилась неожиданно, быстро, прежде чем кто-либо из присутствующих мог ожидать этого, и тяжело дыша, смотрела на всех, никого не видя, красивая, но бледная и словно недовольная чем-то.

- Сейчас начнет пророчествовать! - и Лариса первая бросилась к ней.

- Скажи, Змейка, буду я монахиней?

- Нет! - глухо и хрипло сорвалось с уст Змейки.

- А я? - спросила Игранова, выступая виеред.

- Нет! Тебя ждет счастье.

- А я? - и маленькая Соболева выглянула из-за спины Ларисы.

- Ты... ты уйдешь от нас Христовой невестой. Через год, нет, больше, через три года, - с усилием роняла Змейка.

- А она? А она? А Ксаня?

И десятки рук выдвинули вперед лесовичку.

- Она... она... - Змейка сделала невероятное усилие над собою, чтобы договорить задохшимся голосои: - она найдет еще в жизни самое дорогое! Са-мо-е до-ро-го-е!

И повалилась, почти лишившись чувств, на кровать.

- С ней всегда так: покружится-покружится, предскажет, а потом ей дурно... - таинственно сообщила Лариса Ксане. - Дайте ей выспться хорошенько, - повелительным тоном приказала она остальным.

- Девочки! Да что же это? Идите есть, милые. Паштет из щуки прислал тятя, просто объедение.

И Машенька Кослапова, с вымазанной каким-то удивительным грибным соусом рожицей, словно из-под земли выросла перед всеми.

- И правда, пировать пойдемте! - подхватила Игранова, довольная уже одним тем, что ее королеву не ждет иноческий клобук, по словам прорицательницы Змейки.

Составили несколько ночных столиков рядом, покрыли их салфеткой, расставили яства, и пир начался.

- Девочки, милые! А ночь-то сегодня какая! Вэ ту ночь всякая нечисть на землю сходит и бродит между людьми, - таинственно сообщила Юлия Мирская, тщательно очищая мандарин.

- Ну, вот еще! Вы со своей Уленькой чего не выдумаете! - с набитым паштетом ртом отозвалась Игранова.

- Эта ночь великая! В эту ночь Христос родился! - певуче произнесла Соболева, повергнутая предсказанием Змейки в какое-то сладостно-печальное настроение.

- В эту ночь страхи рассказывать принято, - отозвалась Паня Старина.

- И то, девочки, давайте рассказывать... - предложила, внезапно оживляясь, королева.

- Давайте, давайте!.. А только кому начинать? - зашумели кругом девочки, большие охотницы до всяких "страхов".

- Маркиза пусть начинает! Начинай, Иннуша! Что это ты от всех удаляешься? Расскажи!.. Ты говорить хорошо умеешь, как взрослая... - послыышались молящие возгласы монастырок.

Серебряная головка маркизы отпрянула от окна. Всегда тихая, задумчивая девочка и теперь осталась верна себе. Отделившись незаметно от пирующих подруг и прильнув к стеклу своей оригинальной серебряной головкой, она смотррла на небо, на яркую, огнистую Вифлеемскую звезду.

- Расскажи! Расскажи, маркиза! - пристали к ней девочки.

- Да что же рассказать вам, душенька? - прозвучал ее кроткий голосок. - Лучше о княгинином спектакле да о елке поговорим. Ведь не за горами то и другое. Вот заставят нас роли учить... Поведут нас на репетиции... Наступит вечер... Елку у княгини зажгут... Гости съедутся... И мы играть будем опять то, что княгиня выдумает... Про Юдифь и Олоферна или про Агарь в пустыне...

- Нет, Юдифь и Агарь раньше были... Теперь про Руфь или про Исаака будет! - поправила ее Линсарова. - Ну, да это после узпаем... Лучше ты что-нибудь расскажи нам, Инночка.

Маркиза задумалась, поникла серебряной головкой. Что-то странное, неуловимое промелькнуло в ее лице. Морщинки набежали на ее детски серьезный лоб и придали лицу еще более недетское выражение.

- Хорошо, - произнесла она, - расскажу вам, слушайте.

И бесшумно опустилась в круг затихших подруг.



РАССКАЗ МАРКИЗЫ



Мама с маленькой Инночкой жилп на самом краю города, там, где кончались последние ряды толкучки (рынка) и где тянулись большие сараи, когда-то служиышие для склада дров, теперь обветшалые, старые, никому не нужные. Отец Инны был сторожем прилегавших к этим сараям провиантских магазинов. Жили они только трое: папа, мама и Инночка. Папа служил раньше в управляющих у одного помещика, но помещик разорился, и Инночкиному папе предложили место сторожа. Он его и взял. Тем охотнее взял, что давало ему это место небольшой домик на самом краю города, состоящий из двух комнат: одной наверху и одной внизу с прилегающей к ним крошечной кухней. В версте от домика шумел лес. До города было тоже с версту, если не больше. Домик стоял в глухом месте, и люди часто говорили, что надо оставить сторожу это жилье, что неспокойно в лесу, что там "пошаливают". Но сторож все не решался покинуть уютную избушку и перевезти больную жену (мать Инноч
Страница 26 из 50 Следующая страница