Лидия Алексеевна Чарская - Лесовичка Страница 29

гелтем! - заключила грозно и сурово свою речь матушка.

- Пусть покается. Покааяние облегчит душу! - спокойно и строго произнес о.Вадим.

Его бледные пальцы нервно пощипывали редкую бородку. Небольшие, холодные, серые глаза суровым взором окидывали притихших девочек.

И, помолчав немного, о.Вадим произнес, отчеканивая каждое слово:

- Парасковия Старина, ты ли виновна в поступке Ларисы, ты ли знала о нем?

- Знала и виновна, батюшка! - тихо отозвалась та.

- Встань и подойди сюда!

Паня покорно поднялась со своего места и вышла на середину классной.

- Раиса Соболева!

- И я грешна, батюшка!

Соболева, робкая и дрожащая, присоединилась к Пане.

- Ольга Линсарова, Ксения Марко, Юлия Мирская, Зоя Дар! - вызвал по очереди батюшка.

Названные девочки с потупленными головами вставали, кланялись и выходили на середину, беззвучно шепча:

- Каемся, виновны, батюшка!

Наконец две последние пансионерки, сестрицы Сомовы, Даша и Саша, прозванные сиамскими близнецами за их постоянную, неразлучнюу дружбу, по примеру других, вышли на середину класса. За ними последовали и остальные.

- Все виновны, все - шептали совместным шепотом взволнованные девочки.

Но вот к ним сктльзнула вертлявая и юркая фигура Уленьки, с вытянутою вперед головою.

Ее раскосые глаза косили больше чем когда-либо.

Два багровые пятна румянца играли на щеках.

Девочки с невольным замиранием сердца подняли на нее взоры. Ничего доброго не предвещала ее черная, словно из-под земли выросшая перед ними фигура.

- Неправда, девоньки, не верно, милые! Клевещете вы на себя! - запела-затянула она со своим обычным слащавым смирением. - Клевещут они на себя, батюшка! Виновна одна, а вину ее на себя другие приняли... Вот кто виновен!

И, злорадным, торжествующим взором обжигая Ксаню, Уленька направила прямо на нее свой костлявый палец.

- Виновата она, Ксения Марко! - еще раз торжествующе проговорила Уленька.



x x x



- Ты совершила большой греех!.. На твоей совести страшное преступление... Ты помогла Ларисе бежать, - раздавался строгий, безжалостный голос матери Манефы, когда она, позвав Ксаню в свою комнату, осталась с ней наедине. - Ты должна искупить этот грех... Не хотела ты, чтобы Лариса пошла в монахини, так сама ты вместо нее должна идти в монастырь... Понимаешь?.. Впрочем, - прибавила Манефа, сурово и остро глядя в лицо лесовички, - для тебя это искупление будет великою благодатью... Ты одинокая, забытая, покинутая всеми сирота. Что ждет тебя на воле по окончании училища?.. Ты ведь одна, одна и всегда одна-одинешенька!.. И впредь такою же останешься... Но эо еще ничто: куда ты пойдешь - всюду грех пойдет за тобою!.. Всюду грех!.. Смутила ты Ларису, помогла ей вырваться на волю праздной, суетной жизни, и совесть твоя заест тебя за это и не будет тебе нигде покоя... Одно еще для тебя теперь спасенье - монастырь. В монастыре ты спасешь свою душу и обрящешь царствие небесное... Там ты можешь замолить нечистую совесть, покрыть, придавить грех светлым, чситым деянием, отдав себя на служение Господу вместо Ларисы...

Замолкла монахиня. Ее черные, холодные и сухие глаза впились в Ксаню.

Ксаня стояла молча, устремив взор по направлению к окну. Она, очевидно, думала, размышляла...

"Ты одна, одна... всегда одна-одинешенька... куда ты пойдешь?" Мать Манефа права. Куда идти ей по окончании училища? В лес обратно? Да ведь не к кому... К графам Хвалынским? Нет, ни за что! Искать какое-нибудь занятие, место? Но тогда придется жить среди людей, подчиняться во всем чужой воле, чужим капризам, а она, Ксаня, какая-то странная, особенная, ей не ужиться с другими... Мать Манефа права: для нее, Ксани, для одинокой лесовички, лучше всего идти в монастырь. Он ей домом будет... Там, в монастыре, не оскорбят, не оклевещут, оставят в покое с ее мыслями и думами, без расспросов докучных, без дружбы томительной и ненужной...

И смело выдержав строгий взор матери Манефы, Ксаня произнесла спокойно:

- Вы правы, матушаа... Идти мне некуда... Отдайте меня в обитель...

Манефа крепко и порывисто обняла девочку.



x x x



На дворе свирепствовала вьюга. Первые дни нового года напугали метелями и стужей людей. Свист ветра, его завывание втрубах и дикая пляска метелицы заставили обитателей прятаться по домм.

В монастырском пансионе ве спало в эту ненастную ночь. Только в комнате Уленьки горела свеча. Без черной ряски и обычной повязки послушницы на голове Уленька казалась еще непригляднее. Худое, желтое лицо, длинная, вытянутая, жилистая шея и жиденькая, мочального цвета косичка, торчащая на затылке, - все это говорило не в пользу Уленькиной внешности. Теперь эта внешнгсть казалась вдвое безобразнее от злостной, торжествующей улыбки, игравшей на ее сухих и бледных губах.

Уленька сидела за столом с карандашом в руке. Перед нею лежала маленькая тетрадка, вся испещренная фамилиями монастырских пансионерок. Против каждой фамилии было поставлено число и какая-нибудь заметка. Динный ряд чисел и длинный ряд заметок в виде следующего:



26-го декабря. Паня Старина в глаза назвала меня "язвой", а матушку-благодетельницу всячески поносила заглазно.

28-го декабря. Катя Игранова швырнула тарелку с винегретом, сказав, "что эту дрянь есть не намерена".

29-го декабря. Маша Косолапова пустила мне в лицо "дуру".

30-го декабря. Ксения Марко радорвала передник.

31-го декабря. Шушукались о чем-то, а когда я подошла, стали ругаться.

1-го января. Встречали новый год в спальне, без благословения на то матушки.

3-го января. Помогли увезти Лареньку. Приезжал за ней юнец с усиками, переодетый девушкой.

4-го января. Ксения Марко мне кулаком пригрозила, а Катя Игранова матушку-благодетельницу вкупе с сестрицей Агнией "черными козами" обозвала.



Прибавив последнюю строчку, Уленька помусолила карандаш и приписала к ней:



4-го же января, вечером. Катя Игранова кричала в раздевальной: "Что вы думаете? Очень мы вас боимся! И тебя, доносчица! Постой еще, удружим тебе - будешь нас долго помнить!"



И записав это, Уленька тщательно перечла запись. Потом положила карандаш. На сегодня довольно. Завтра отнесет она эти записи матушке, и все виновные будут строго наказзаны. Уленька заранее потирала руки при мысли о том, что ждет ее врагов.

Она была мстительна и зла. Ничего не забывала, ничего не прощала. За неприязнь и ненависть к ней девочек она платила двойной неприязнью и ненавистью. Свои записи она вела с каким-то наслаждением, ощущая особую прелесть отомстить презиравшим ее девочкам.

Покончив с этим делом, Уленька убрала со стола тетрадь и карандаш в ящик и подошла к небольшому шкафику, приютившемуся в углу ее крошечной комнатки.

В этом шкафике хранились все сокровища Уленьки.

Нужно сказать, что у Уленьки была еще одна радость в жизни, помимо радости мстить ненавистным ей пансионеркам: она любила покушать, полакомиться вкусными вещами потихоньку от всех. Мать Манефа частенько посылала Уленьку за необходимыми покупками, и всегда послушница умела оттянуть пятачок, другой от покупки в свою пользу. Из копеек скоро составились гривенники и пятиалтынные, из гривенников и пятиалтынных - рубли. На эти рубли Уленька тайком покупала разные дешевые лакомства и, попрятав их в свой шкафик, по вечерам, когда все укладывались спать, с наслаждением предавалась "радости объедения".

И сейчас она распахнула дверцу шкафа и некоторое время любоввалась расставленными на нижней полке в строгом порядке коробочками с карамелью, жестянками с леденцами, слитками халвы, пряниками, воздушными кондитерскими пирожными. Потом с жадностью схватила ближайший к ней пирожок с взбитыми сливками и принялась его есть.

За окном шумела непогода. В трубе завывал ветер. Свистела вьюга, распевала метелица тысячами пронзительных адских голосов, а в душе Уленьки пели птички. Все радости земные, все свое земное благополучие она строила на сладком куске того или другого съедобного.

Она ела с какою-то безумной жадностью пирожные, леденцы, пряники, конфеты. Ее крепкие, желтые, кривыми лопатаами зубы хрустеьи с особенным удовольствмем.

Присев на полу спиной к двери, Уленька вся погрузилась в свое "занятие". Ее глаза горели алчным, сухим блеском.

"Грешно ли это? - вихрем пронеслось в мыслях Уленьки. - Нет, не грешно, - тут же отвечала она самой себе. - Другие лгут, бесчинствуют, грубят, ссорятся... А она только лакомится. Стало быть, дьявол не близок к ней. Стало быть, он не посмеет подойти к ней, Уленьке, как к грешнице..."

Больше всего в мире Уленька боялась дьявола. Она самым искренним образом верила в его присутствие на земле, перед людьми, особенно в минуты совершаемых ими грехов и преступлений.

"Нет, нет, она не грешница! И врагу рода человеческого нечего делать у нее... Она, Уленька, благочестивая, богобоязненная, к Господу усердная, к молитве и к посту..."

Мысли вихрем кружились в голове Уленьки в то время, как желтые зубы ее работали вовсю. И все-таки смутно, где-то внутри нее, какой-то голос шептал ей в уши:

"- Бойся, Уленька! Бойся дьявола! Неладное ты делаешь теперь! Близок к тебе враг рода человеческого!"

И эти стганные, беззвучные речи сеяли в душе лакомившейся послушницы все больший и больший, смутный ужас. Завывания ветра и дикие песни непогоды усугубляли ее волнение.

- Господи помилуй! - прошептали губы Уленьки, и разом все лакомства потеряли для нее всю свою заманчивую прелесть.

Она сидела теперь затихшая, странно ошеломленная и подавленная своим мистическим настроением. Тяжелое, острое чувство страха все мучительнее и мучительнее вползало в душу. Ей вдруг стало страшно одной, со всеми этими тюричками и коробками сластей, олицетворением ее грешных побуждений.

Дикие и страшные голоса за окном и мертвая, сонная тишина пансиона навели необъяснимый трепет на Уленьку.

"Враг человеческий близок! Он здесь! Он рядом с тобою, грешница!" - шептал внутри ее назойливо-влас
Страница 29 из 50 Следующая страница