Лидия Алексеевна Чарская - Лесовичка Страница 41

м Литейщиком. Колокол в озере. Генрих Литейщик разбился чуть ли не нпсмерть. Фея Раутенделейн видит впервые прекрасного, как принц из сказки, Лиьейщика - и сердце ее пробуждается впервые. Она чувствует, что есть мир чудесный и красивый. В нем живут, радуются и горюют люди, умные, смелые и могучие, такие, как этот Генрих. А Генриха уже нет подле. Его разыскивают и уносят его друзья в свое людское царство...

Раутенделейн грустит, Раутенделейн томится. Ей скучно и пустынно теперь в лесу. Ее тянет к людям, в их царство, к их полезной, смелой, прекрасной жизни. И, вся встревоженная, возбужденная и гордая, она бежит, не глядя на уговоры и просьбы бабушки-ведьмы и дедушки-водяного, бежит из родного леса...

- Туда, в далекое людское царство! - звучит над зрительной залой потрясающий, жуткий голосок Ксани, и она мелькает, чернокудрая, воздушная, в серебристо-зеленой одежде по сцене, как светлое видение...

Едва замер последний крик дебютантки, как бурным громом аплодисментов задрожал театр. Знаавес, тихо шелестя, пополз книзу.

В кулисах метнулись красное, счастливое, вспотевшее лицо Арбатова, искаженные злыми гримасами лица Истоминой и ее сына и сияющие глсза Зиночки, весело кивавшей Ксане.

А она стояла безмолвная, побледневшая, еще не успевшая отойти от своего неулегшегося вдохновенного экстаза.

- Корали-Горская! Корали-Горская! - кричали между тем в зале все громче и громче.

Снова зашелестел занавес, снова взвился, и снова бледная, взбудораженная Ксаня очутилась перед тысячной толпою публики, бурно и шумно аплодировавшей ей.

- Кланяйтесь же! - долетело до нее откуда-то сбоку, и она машинально склонила долу красивую чернокудрую Головку.

- Браво! Браво! Корали! Барво! - неистовствовали Верхи и партер.

Откуда-то из ложи сорвалась роза, за ней другая, третья, и вскоре целый дождь цветов посыпался на сцену к ногам взволнованной дебютантки.

- Корали! Корсли! - гремело по театру.

И она снова выходила на крики и аплодисменты, взволнованная, но довольная и радостная...



x x x



Словно в чаду прошла к себе в уборную Ксаня. Она опомнилась только тогда, когда чьи-то трепещущие руки сжали ее шею, а залитое слезами лицо Зиночки скрылось на ее груди.

- Ах, какой у вас талант, Корали, какой талант! Боже, какой талант! - чуть ли не прорыдала она.

- Где она? Давайте ее сюда! - загремел голос папы Славина за дверью, и он в сопровождении Арбатова появился на пороге уборной.

- Дитя мое! Позволь тебя расцеловать старому ветерану сцены! - произнес он, широко раскрывая свои объятия.

- Дай Бог тебе так же продолжать, как ты начала, дитя! - и в свою очередь старуха Ликадиева протискалась к Ксане.

- А я теперь ничего не скажу! Я после спектакля скажу, а пока я молчу... Молчу. Нет меня в театре... - шутливо твердил Арбатов, а у самого руки дрожали, и из глаз так и сыпались искры без счета, без конца.

Голова кружилась у Ксани. Она как будто еще не проснулась. Надо было переодеваться ко второму акту, а руки, обычно сильные руки, не повиновались ей. Сама она дрожала как в лихорадке.

И тут ее опять выручила Зиночка. Она без церемонии выпроводила всех из уборной и, с быстротою заправской горнично, переодела свою подругу в пргстой крестьянский костюм, которыый требовался по ходу пьесы.

Во вттором акте фея Раутенделейн должна появиться в скромном домике Литейщика и убедить его уйти в лес и стать королем, властителем всего лесного царства.

Прозвучал звонок, заиграла музыка. Снова взвился занавес.

Ксаня, вполне готовая, стояла в первой кулисе, ожидая своего выхода.

- Ну, что, не боитесь теперь? - послышался за нею звучный мужской голос.

Она обернулась. Перед нею стояла Зиночка и рядом с ней молоденький артист Колюзин.

Что-то милое, открытое, что-то детски простодушное было во всей его высокой атлетической фигуре и в румяном безусом лице.

- От всего сердца поздравляю вас с триумфом и желаю дальнейшего успеха, - сказал он и силььно тряхнул руку Ксани.

Ксаня хотела было поблагодарить юношу, не над самым ее ухом послышалось шипящее: "Вам выходить, госпожа Корали!" И она, теперь без всякого уже страха, шагнула на сцену.

Со второго акта "Потонувшего Колокола" сказка уже развертывается в драму. Генрих Литейщик лежит умирающий в своей комнате. Его жена Гертруда плачет над ним. Ксане, едва она появилась на сцену, сразу бросилось в глаза злое выражение Истоминой, игравшей Гертруду. Она очень скверно в этот вечер вела свою роль. Появление более талантливой и юной, более счастливой соперницы изводило Маргариту Артемьевну. Прежде чем выйти на сцену, она долго шепталась с сыном и злостно улыбалась чему-то. И когда Поль, подмигнув матери, исчез за кулисами, она сразу успокоилась и притихла.

Все это не ускользнуло от бдительного взора Зиночки.

- Миша! Миша! - тревожно позвала она Колюзина, с которым была очень дружнс. - Истомина что-то предпринимает против Корали... Надо бы оградить нашу Китти. Ведь Истомина змея подколодная со своим детенышем... Бог знает, на что решиться может, на всякую низость... Надо подкараулить их и им помешать.

- Подкараулю и помешаю. Вы ведь знаете, до чего у меня на этого липкого Польку руки чешутся! - бодро оьвечал Колюзин, - вы уж не беспокойтесь, Зинаида Васильевна, для честных, хороших людей я на все готов. Ей-Богу.

- Спасибо, Миша.

- Полно, голубушка. Мало вы для меня сделали, что ли? Сколько раз вы меня выручали, сколько советов дали... Вон и урок мне достали... Я ведь это чувствую... Я за вас и подругу вашу в огонь и в воду готов.

И, ласково взглянув на Зиночку, Колюзин исчез за кулисами.

Между тем на сцене все глубже и сильнее развертывалась драма. Какиа-то грубым, неестественным голосом, нелепо завывая, Истомина-Гертруда произнесла свой монолог и с трагическими жестами ушла со сцены, вполне рассчитывая на то, что публика будет аплодировать ей. Но публика молчала. Взбешенная Истомина прошла в свою уборную и разразилась горькими, злыми, бессильными слезами.

- О, эта девчонка! Это из-за нее! Но я не позволю ей встать на моей дороге! Я не позволю! Или я, или она!.. - рыдала она, ломая руви. - Я уничтожу ее! Да, да, уничтожу.

Ксаня не слыхала ни этих слов, ни этих рыданий. Роль снова захватила ее, а она в свою очередь захватила толпу и повела ее за соблю.

Закипел котелок нас цене, закипело зелье. Готово лекарство нимфы-колдуньи. Раутендеелйн поит им больного. Оживает Генрих. Бурное объяснение происходит между ними. Генриху жаль оставить семью и отдаться лесу. Но чары лесной колданьи сильны. Упоительно развертывается речь феи. Это целый гимн лесу и его могущественной красоте. Королевской властью пленяет она Генриха, тщеславием прельщает его. Генрих побежден. Торжествующая увлекает его в лес фея Раутенделейн.

Под несмолкаемые аплодисменты опускается занавес. Ксаня, пошатываясь, выходит раскланиваться за руку с Гродовым-Радомским, играющим героя пьесы.

- Корали! Корали! - неистово кричат верхи.

- Корали! Корали! - звучно несется по партеру.

И вдруг неизвестно откуда слышится одиночный крик:

- Не надо Корали! Долой Корали! Истомина, браво! Браво! Истомина solo*! И-с-то-о-мина!

______________

* Только (ит.).



Крик подхватывается и разрастается где-то наверху. Это уже не один голос кричит, а много-много.

Торжествующая выходит из-за кулис Истомина, бросает уничтожающие взгляды на Ксаню и приближается к рампе. Наверху, между тем, все разрастается и разрастается крик:

- Долой Корали! Истомину solo! Браво, Истомина! Браво!

- Вы слышите, Миша? - вся побледневшая, трепещущая лепечет Зиночка. - Это интрига, гнусная подлость! Я слышу голос Поля... Он подговорил, а может быть, и подкупил каких-то негодяев... Надо унять, остаановить...

Зиночка не договаривает. Какой-тоо маленький предмет летит сверху на сцену и подпрыгивая скачет по сцене. Это умышленно запущенное в Ксаню гнилое яблоко, брошенное из райка. Оно пролетело низко, всего на какой-нибудь вершок, от головы дебютантки.

Зиночка схватила за руку Мишу.

- Что это, Господи!.. Что это?! - шептала она.

Но Миша уже ее не слушал. Порывистый, честный и благородный, он мало отдавал себе отчета в своих действиях. Быстрее сттелы выскочил в залу, потом рванулся по лестнице и, духом вбежав наверх, очутился в райке.

Его мужественная широкоплечая фигура атлета, словно из-под земли, выросла перед Полем. Тот метался, как угорелый, среди скамеек райка и убеждал громким шепотом неистовствовавших там каких-то темных личностей и оборванцев:

- Поусердствуйте, братцы!.. Вызывайте госпожу Истомину!.. Ее одну!.. Еще... еще!.. А Корали яблоками... яблоками гнилыми... выскочку, интриганку! Я не забуду вашей услу...

Вдруг он неожиданно умолк, съежился и присел, увидя перед собой богатырскую фигуру Миши.

- Ты что тут делаешь, негодяй! - прогремел голос последнего. - А? Тебя я спрашиваю, что ты делаешь здесь?

Поль струсил. Всы его тщедушная фигурка задрожала с головы до ног.

- Я... я... - залепетал он, бледнея, как платок.

- Ты, жалкий негодяй! - отрезал ему Миша, и его честные серые глава блеснули, как молнии, - и если ты сейчас же не прикпжешь всей этой пьяной или бестолковой ораве уйти из театра, я тебя следом за твоим яблоком сброшу туда вниз.

И он внушительно потряс за плечи тщедушную фигурку Пол,я как бы собираясь привести свою угрозу в действие. Потом презрительным взглядом окинул подозрительных субъектов-оборванцев, окружавших того, поспешно вышел из райка.

Не успел он сойти вниз, как новые крики поразили его:

- Корали! Корали! Браво! Браво!

Это кричала публика в партере, возмущенная поведением кучки "верхов" и понявшая интригу.

- Коали! Корали!

Весь театр, как один человек, кричал теперь:

- Корали! Корали!



Глава VI



Триумф разрастается



Третий акт прошел, как сон, как лучезарный розовый сон для Ксани.. Опять шумел лес, и играл месяц.
Страница 41 из 50 Следующая страница