Лидия Алексеевна Чарская - Лесовичка Страница 45

люди простят ему мертвому то, что не прощали живому, и призреют его Марусю.

Слушая этот блестящий артистический монолог, я позабыла и сцену, и рампу, и кулисы... Мне казалось теперь, что передо мною стоит не талантливый актер Сергей Сергеевич Арбатов, а глубоко несчастный, обездоленный человек и убитый отец.

Что случилось потом - никогда не забуду... Арбатов или,, вернее, Иван Кардулин (имя несчастного героя) вынул револьвер, приложил его к виску... и... раздался выстрел... Стройная фигура Арбатова и его полуседая голова очутились на полу.

Наступила минута действовать мне, игравшей дочь Матусю.

- Папа! Папа! Что ты сделал, папа! - вскрикнула я, опромктью выскакивая из-за кулис и бросаясь к нему.

Его игра, полная незаменимых тончайших блесток, захватила меня. Его экстаз передался мне.

Я - или, вернее, дочь бывшего каторжника, Маруся - упала перед распростертым отцом на колени, охватила его голову руками и, рыдая, прокричала на весь театр.

- Папа умер! Мой папа умер!

Занавес медленно пополз вниз.

Поднялся рев неописуемого восторга, плеск "аплодисментов", крики "браво, Арбатов! Браво, Корали!" неумолкаемые, потрясающие, стихийные крики.

Я быстро вскочила с колен. Занавес вполне опустился до подмьстков сцены, а Арбатов все еще лежал в прежней позе, с широко разбросанными руками, с неподвижным лицом.

- Сергей Срргеевич... Вставайте... Надо выходить на вызовы... - произнесла я и взяла его руку.

Она была холодна, эта рука. Холодна как лед. Что-то быстрое и страшное промелькнуло в моем мозгу, и я прямо заглянула в его глаза.

Глаза Арбатова были страшно вытаражены и тусклы. Казалось, они смотрели и не видели ничего.

- Сергей Сергеевич! Что же это? Не до шалости, батюшка, когда публика с умс сходит ! - послышался за нами голос помощника режиссера, на обязанности которого было, между прочим, следить, чтобы артисты выходили на вызовы публики по окончании акта.

Но Арбатов продолжал по-прежнему лежать недвижимым.

Кущик подскочил к нему, сильно рванул его за руку и... вдруг его хриплый обычно голос тонким, пронзительным фальцетом прозвенел на всю залу:

- Он мертвый! Мертвый! Кто-нибудь помогите же!.. Арбатов умер!..

Арбатов умер. Умер вдруг, неожиданно, в расцвете своего пышного таланта. По словам доктора, пришедшего констатировать печальный факт, смерть караулила уже давно намеченную ею жертву. У Арбатова был порок сердца, с которым можно жить бесконечно долгие годы и умереть неожиданно, каждый миг. Жизнь артиста - сплошная цепь мучений, горя и восторга, счастья и неудач. Успех и поражение переносятся им одинаково жуткл и остро. Эти волнения за театр, за благосостояние своей труппы и убили Арбатова.

Что пережила я - трудно выразить словами. Я привыыкла к ударам судьбы, но этот удар слишком ошеломил меня. Арбатов, как добрый отец, заботился обо мне, был так добр и ласков со мною, так умел дать мне цель и счастье жизни, так умел поднять мой унылый, угрюмый дух!.. Я его любила, как отца, любила насролько сильно, насколько умеет любить бедное сиротливое лесное дитя!

Но я не плакала, потому что не умею плакать...

О, если бы я умела плакать...



Марта... 109... г.



Я должна быть последовательна, хотя душа моя кипит. Я делаю невероятные усилия над собою, чтбоы писать изо дня в день аккуратно, чтобы передать моему дневнику все мои страдания...

С той минуты, как мертвого Арбатова унесли со сцены в уборную, чтобы смыть краски и белила с его холодеющего лица, я не нахожу себе покоя.

Этот человек сделал для меня так много. А я? Я даже не сумею помолиться за него...

Тело его трое суток стояло в городской часовне при соборе, вс еобвитое венками из лавров и цветов. Панихиды служились беспрерывно нами и публикой, желающей почтить своего любимца.

Зиночка плакала беспрерывно на этих панихидах. Слишком много добра видела она от этого благородного челоаека.

- Китти, бедная, дроогая Китти! Вот мы и остались сиротами с тобою! - рыдала у меня на плече Зиночка, в то время как в моем сердце рзарасталось мучительное ощущение горя, одиночества и тоски.

И папа-Славин, и Ликадиева, и Гродов-Радомский, и Миша, и другие безутешно оплакивали его. Одна я не плакала и не молилась...

Похороны Арбатова прошьи торжественно и пышно. Его белый глазетовый гроб товарищи-актеры несли на руках до самой могилы...

Целый дождь цветов посыпался в яму, где суждено было лежать талантливому артисту. Яму заррыли, весь могильный холм обложили венками. Зазвучали речи.

Выдающиеся лица города и труппы входили на холмик и превозносили оттуда достоинства покойного.

Истомина слушала и лила лицемерные слезы. Ее сын, Поль, юлмл тут же.

- О, эио был человек! - восклицала Маргарита Артемьевна и прикладывала кружевной надушенный платок к глазам.

А рядом горячо, искернно плакала Зиночка, по-детски комкая весь промокший носовой платок.



Марта... 190... г.



Третья неделя поста. На улице грязно и скользко. Пахнет весною. Уже прошло четыре дня с похорон Арбатова. Эти четыре дня был траур в театре, и мы не играли. Сегодня был назначен первый спектакль после перерыва. Место Арбатова, как режиасера, заняла теперь Истомина, которая стала уже распоряжаться одна.

Зиночка спешно чинила что-то по костюмной части, торопилась закончить до театра свою работу, так как она былс занята сегодня в пьесе. Валя и Зека взгромоздились ко мне на колени. У бедных мальчуганов глазки вспухли от слез. Еже бы! Они так горько плакали, когда узнали, что умер милый, ласковый дядя Сережа и что никогда, никогда он не будет более сидеть здесь, в этой комнате у шипящего самовара, ласкать их, рассказывать им сказки.

- Ах, как он умел рассказывать сказки, дядя Сережа! - с детским восторгом проговорил Валя. - Не хуже тебя, тетя Китти, право не хуже! - заключил мальчик печальным голоском.

- Право не хуже, - вторил ему и Зека, привыкший повторять каждое слово брата.

- Ну, слушайте, я вам расскажу про лесную девочку еще раз, - и тут же, с целью позабавить детишек, я начала рассккзывать то, что раз десять уже рассказывала им.

Жила-была на свете маленькая-маленькая девочка, ее звали Ксаня Марко. Она жила в большом, старом лесу со своей мамой, с тетей, маминой подругой, с мужем тети и с их маленьким сынком Васей. Когда Ксане минуло три года, мама Ксани уехала куда-то, поручив дочку семье лесничего, то есть дяде Николаю и тете...

И слово за словом я развертывала переб обоими мальчуганами всю слоэную повесть моего необычайного детства.

Они слушали меня, затаив дыхание, с широко раскрытыми глазенками, блестевшими восторгом, несмотря на то, что знали мою сказку про девочку Ксаню всю наизусть.

Зиночка уехала в театр... А я (я была свободна в этот вечер) все еще досказывала мою сказку...

Я довела свой рассказ до того времени, как попала в Розовую усадьбу.

- Ну, а теперь моя сказка не интересна, и вам надо вдобавок идти спать, милые мои! - заключила я неожиданно и стала укладывать детей.

Лишь только они уснули, я прошла в маленькую столовую и села поджидать Зиночкиного возвращения из театра.

На улице темнело. Редкие фонари скупо освещали окраину города. Прохожие отсутствовали в этот поздний час.

Долго ли прождала я так у окна, не помню. Опомнилась я, внезапно услыша чье-то тихое, жалобное всхлипывание. Неужели Долина? Когда она успела приехать? Я подняла голову. Да, это была Зиночка. Но в каком виде!.. Слезы градом текли по ее щекам... Веки были красны и вздуты. На бледное лицо, искаженное страданием, жаоко было смотиеть.

- Зиночка! Что с тобою?

Я бросилась к ней, схватила ее руки. Она зарыдала.

- Выгнала... выгнала... как собачонку выгнала из театра!.. И за что? За что? "Мне, говорит, бездарности не нужны. Театр не богадельня и не странноприимный дом. Никто не виеоват, что у вас двое детей и никаких средств после мужа... Очень грустно, но держать вас в труппе я и мой сын Поль не можем. Вы нам не нужны..." Так и сказала, как отрубила... Господи, да за что же? За что? Что я сделала ей? Бедные дети! Бедные Валя и Зека, что будет с ними!..

Что она сделала Истоминой? О, этого никто не знал и не знает...

Дела театра шли превосходно, и не было никакой необходимости сокращать труппу. Если Зиночка и не обладала выдающимся талантом, она считалась все же очень полезною и прилежною артисткою и не раз выручала труппу, то играя за других, то исполняя самые ничтожные роли. И Арбатов очень ценил ее! Не то новая наша директриса - Истомина. Она с первого же дня дала почувствовать Зиночке, что недовольна ею. Но никто все-таки не мог предвидеть, что она поступит с ней так жестоко.

"Не надо много унывать. Бог с нею, - подумала я. - Не умрут Зиночка и ее дети, пока я служу в театре. Но не поступит ли Истомина так же и со мною? Нет, нет, ведь все в труппе знают, что публика меня любит, что меня принимают с восторгом, что я нужна для успеха театра. Поэтому, хотя - я знаю - Истомина меня ненавидит, она все же будет меня терпеть. Ей просто невыггдно расстаться со мною. А моего жалованья вполне хватит на маленькую семью".

- Зиночка... успокойся... Не все еще потеряно, - заметила я. - Мы с тобой друзья, а помощь друга не может быть помехой. Я же рада работать на тебя и на твоих детей, как...

Она не дала мне договорить, схватила мои руки и порывисто поднесла их к губам.

- Ты ангел, Корали! И Господь вознаградит тебя.



Марта... 190... г.



Так вот оно что!

Как низко, как подло была разыграна вся эта гнусная история!

О, какая мука, какая пытка!

Старый лес! Ты чуешь, что они сделали с твоим ребенком, старыф лес?!

Сегодня суббота, и спектакля не было, зато Истомина назначила репетицию новой пьесы "Дикарка", предложенной для постановки еще покойным Арбатовым. В этой пьесе Сергей Сергеевич назначил мне лучшую роль. Я заранее работала над нею, заранее обдумывала каждое слово, каждый штрих, прошла ее раз пять с моим благодетелем и бескон
Страница 45 из 50 Следующая страница