Лидия Алексеевна Чарская - Лесовичка Страница 48

й хлебца... Я кушать хочу... - попросил он.

Валя бросился к брату.

- Постой, Зечка, рано обедать!

- Но я кушать хочу! - настаивал ребенок.

Зиночка забилась в угол и беззвучно рыдает.

Боже мой ,как вынести эту пытку! И все из-за меня! Я одна во всем виновата. Ради меня ведь уехали мы в это захолустье. Не убеги я от преследования Маоефы - они остались бы на виду их друзей, которые не допустили бы их голодной смерти...

А теперь...

Неужели непоправимо содеянное мною?.. Нет, нет, вздор!.. Еще не поздно, еще можно поправить.

Я беру перо и пишу Мише Колюзину, в каком мы положении, что переживаем. Пишу на клочке бумаги, без марки. Молю сделать подписку среди артистов в театре и прислать нам сколько-нибудь денег, потому что мы нищие, нищие вполне... И это пишу я, гордая Ксаня! Гордая лесная девочка, не склонявшая ни перед кем головы!.. Но я не для себя прошу: для Зеки, Вали... Несчастные дети!.. Чем виноваты они?

В этот вечер они улеглись спать, поглодав корку черствого хлеба. Я сумела выпросить его у хозяйки. Эта злая женщина чуть ли не ежедневно напоминает о том, что сгонио нас с квартиры, потому что мы уже две недели не платим за нее. Но она сжалилась над детьми и швырнула мне этот черствый кусок для них...



Июня... 190... г.



Утром я была поражена ужаснмы видом детей. Их личики стали прозрачны и худы до неузнаваемости. Глаза поражали своей величиной. Зека заплакал, прося кушать.

- Крошечку, мамочка... одну только крошечку хлебца!.. - молил он.

Этот слабенький, вымученный голосок рвал душу. Валя молчал, только огромные глаза его сверкали.

Зиночка, бледная и худая, как тень, пошатываясь подошла ко мне и прошептала:

- Я не могу... я не могу выносить больше этого, Ксаня... Уж лучше умереть всем сразу!..

Я тоже того мнения, лучше сразу. Я не железная и муки голода делают свое дело...

Дети немного кушали вчера, но у меня с Зиночкой двое суток не было во рту ни куска, ни крошки.

Как безумная кидаюсь я к хозяйке:

- Хлеба!.. Ради Бога!.. Хоть кусочек!.. Хоть крошку!..

Мое лицо, должно быть, слишком красноречиво говорит о том, что мы переживаем там, наверху, в мансарде... Хозяйка бранится и... все-таки дает краюшку... Когда я, с жадностью схватив ее, кидаюсь к дветям, она кричит мне вдогонку:

- Эй вы, дармоедка! Вот работу просили. Есть работа у меня: белье мне постирайте сегодня... Два гривенника заплачу.

- Белье?.. Да... да... хорошо... сейчас... сейчас, - в я уже взвиваюсь по лестнице туда, в мансарду.

Три пары лихорадочно горящих глаз впиваются в кусок хлеба, который я держу, как редкше сокровище, обеими руками. Я надламчваю его... Мои пальцы дрожат... Одну половинку Вале, другую Зеке... Зека хыатает свою порцию и лихорадочно быстро уписывает ее... Сухая корка хрустит на его зубенках... О, этот хруст! Он выворачивает всю мою внутренность... Он нестерпим для моего голодного желудка...

Валя смотрит на свой кусок, потом переводит глаза на Зиночку, на меня.

- А тебе? А маме? Ведь и вы тоже хотите кушать, - лепечет он, и его крошечные ослабевшие ручонки уже разламывают скудную порцию на три куска.

- Не надо! Не надо! Кушай сам... мы потом покушаеем... мы сыты! - почти в голос кричу я, боясь разрыдаться от голода и жалости в одно и то же время. Потом кидаюсь к Зиночке.

- Ты знаешь, мне предложили работу!.. Потерпи до вечера, мы будем сыты! - шепчу я.

Она только машет рукой и отворачивается в угол...



Июня... 190... г.



Солнце палит вовсю. Когда я стояла на плоту и мылила белье и потом споласкивала его в зеленоватой воде пруда, оно было немилосердно ко мне. Оно жгло мою голову... Голова горела. Ах, как горела голова!.. Красные круги стояли в глазах. Все кружилось - и белье, и пруд, и старые ветлы на берегу. Мозг пылал... Внутренности сжимались от пустоты... Я не ела почти трое суток... Ад, ад внутри меня... И ад в голове... Не могу больше... Не могла дополоскать белье днем под палящими лучами солнца, на могу записать и теперь эти строки в мой дневник... Силы падают... Голова ноет все сильнее и сильрее... Зато внутри все легче и елгче... Я не чувствую голода. Только язык весь ссохся и трудно ворочается во рту...



Июня... 190... г.



Я лежу. Голова болит нестерпим. Зиночка сидит подле меня и кладет холодные компрессы... От компрессов не легче... Нет!.. Нет! Мой дневник под подушкой. Дневник и карандаш... Когда она отходит от меня к детям, я беру и записфваю... Зачам? - не знаю саса... Голова раскалывается от боли. Не могу писать...



Июоя... 190... г.



Не могу писать...

О Боже! Боже!

В глазах какие-то круги, все тело нооет, рука едва держит карандаш, в ушах - шум, голова точно свинцом налита.

Что это усталость, голод или смерть?

Боже, неуюели смерть?..



Июня... 190... г.



Как долго я болела - не знаю...

Сколько перемен. Господи, сколько перемен!.. Но надо рассказать тебе по порядку, все по порядку, мой милый дневник... А я так еще слаба! Так слаба вследствие болезни.

Карандаш в моих руках. Меня оставили на минуту одну. Они пошли в ценковь, а Зиночка, думая, что я заснула, взяла Валю и Зеку и спустилась во двор.

Мой милый дневник, я снова одна с тобою!..

Как все это случилось?

А вот как.

Мне стало худо тогда на плоту. Голова раскалывалась от боли... Все тело горело и ныло. Я едва дотащилась до дома и упала на кровать. Сначала мне казалось, что это только от усталости и... голола. Я успела даже кое-что записать в дневник. Но потом, ночью, началааь пытка. Я не могла заснуть и не могла забыться... Холодная тряпка на лбу казалась раскаленным железом... Я кричала от блои, но среди крика минутами я различала бледное, встревоженное лицо Зиночки, склоненное надо мною.

- Тее худо, Ксаня, очень худо?

Я не отвечала. Язык плохо ворочался во рту. Губы ссохлись. Сил не было произнести хоть слово...

День поднимался и снова догорал... Ночь спустилась. Зиночка уложила детей и сама прилегла в ногах моей кровати. Она думала, что я сплю.

Но я не спала... Я слышала, как спустилась ночь, как все затихло в доме, как улеглись сапожники внизу...

Смеркалось. Я лежала на спине с открытыми глазами... Так прошла вся ночь.

Вдруг неожиданно вниэу скрипнула калитка... Послышались голоса... Отворилась хозяйская дверь... Опять голоса. Заскрипели ступени лестницы под чьими-то тяжелыми шагами, дверь нашей мансарды широко распахнулась, и два черных призркка вошли в нее.

Эти два черных призрака были - Уленька и мать Манефа.

"Это только бред", - подумала я. Но нет - это не был бред.

"Они" нашли меня, нашли больную, истерзанную голодом и болезнью. "Они" сказали, что гнев Божий посетил меня, что я наказана достаточно и что нет злобы в их душе на меня. Они узнали, где я, и явились.



Июня... 190... г.



"Их" опять нет, и я молу писать.

Они дали денег Зиночке, накормили ее детей и, как две добрые сиделки, стали чередоваться у моей постели.

Ко мне был позван доктор. Мне заказали лекарства, купили вина...

Лекарство и винт, а главное, доктор, сделали свое дело. Тиф был захвачен в самом начале. Теперь я буду жить.

Жить?..

А стоит ли жить? Что ждет меня, одинокую сироту, в жизни?..

Да, теперь я зпаю: впереди ждет меня келья. Мать Манефа твердо решила это. И она, и Уленька целыми часами говорят о том, что тяжелый крест посетил меня, что я свернула с истинного пути, уготованного мне Богом, и что нужно новое искупление, дабы получить отпущение грехов.

Что ж, они правы!

Я вижу в том сама промысел Божий. Не приди они вовремя, Зина и дети умерли бы с голода.. А теперь...

Да, д!.. Надо каяться и молиться. Это решено. Я иду в монастырь.



Июня... 190... г.



Когда "они" уходят в церковь, Зиночка садится на мою кровать и плачнт надо мной, как над мертвой. Она не может успокоиться, что я буду монахиней.

- Ты так молода, Ксаня, и должна отказаться от жизни, от всех ее радостей, - лепечет она сквозь слезы.

- Зиночка, оставь! Оставь!

Прибегают Валя и Зека. Они очень переменились за эти несколько дней. Еще бы! Сытная еда что-нибуль да значит!

Их щечки снова слабо окрасились румянцем, глазки блестят.

- Тетя Китти, - лепечут они, - мы поедем с тобою. "Черные тети" сказали, что, как только ты поправишься они увезут тебя. Правда? Мы все вместе поедем. Когда? Скоро?

Я обнимаю их слабыми руками.

- Голубчики моои... Я одна уеду... Черные тети берут только меня с собою... Вас им не надо...

- Злые черные тети! Мы не хотим, мы не позволим, - лепечет Зека в то время, как Валя молча сжимает кулачки.

- Черные тети спасли вас от голодной смерти, вы не должны забывать этого, - говорю я наставительно в то время, как мое сердце разрывается от тоски...

Что это не отвечает Мишм Колюзин? Он должен сделать пдописку среди артистов и собрать денет в пользу Зиночки, иначе могу ли я спокойно уехать от них?



Июль... 190... г.



Сегодня я встала впервые. Как я прозрачна и худа. Уленька успела мне сшить черный подрясник. Мать Манефа купила такой же платок. Я стала неузнаваема: худая, бледная, с огромными глазами, окруженными тенью, с волосами, погребенными под неуклюже спущенным платком - я теперь "анстоящая монашка", как говорит Зина...

Зирочка не может смотреть на меня без слез. Дети льнут ко мне беспрерывно.

Через неделю я уезжаю с Манефой и Уленькою. Это уже окончательно решено.



Июль... 190... г.



Целое утро мать Манефа читала мне житие Симеона Столпника.

Я слушала ее монотонный голос и думала свою думу. И вдруг неожиданно прервала чтение:

- Матушка!

Она вскинула на меня свои строгие глаза, однако сдержала свой гнев и спросила почти ласково:

- Что тебе, девонька?

- Матушка! Я охотно, да, я охотно пойду в монастырь... Схороню свою молодость в келье... Толтко...
Страница 48 из 50 Следующая страница