в размере 1 р. 12 к., кои я имел честь выиграть у Вашего сиятельства третьего года у Белоедова и до сих пор не имел еще чести получить. В ожидании и проч.... Зеленопупов.
Вредное и пагубное. Вашество! Вчера я случайно узнал, что наградами, которые я получил к Новому году, я обязан не моим личным заслугам, а моей жене. Служба моя у вас, конечно, уже невозможна, и я прошу о переводе. Примите уверение в моем к вам презрении и проч. Такой-то.
Ругательное. М. г.! Вы рецензент!
Письмо к литератору. М. г.! Хотя я и не знаком с вами, но не могу, из любви к ближнему и искренно сожалея вас (по всей видимости, вы человек способный), не обратиться к вам с добрым советом: бросьте вашше вредное занятие! Один из ващих доброжелателей. (Подписи следует ибзегать, в видах возможности компрометации.)
У ПОСТЕЛИ БОЛЬНОГО
У постели больного стоят доктора Попов и Миллер и спорят:
Попов. Я, признаться, плохой приверженец консервативного метода.
Миллер. Я, коллега, ничего не говорю вам о консерватизме... Дело ваше верить или не верить, признавать и не признавать... Я говорю о режиме, который следовало бы изменить in concreto... {в действительности (лат.).}
Больной. Ox! (Встает через силу с постели, идет к двери и робко заглядывает в соседнюю комнату.) Нынче ведь и стены слышат.
Попов. Он жалуется, что у него в груди теснит... жмет... душит... Не обойтись без сильного возбуждающего...
Больной стонет и робко заглядывает в окно.
Миллер. Но прежде, чем давать возбуждающее, я просил бы вас обратить внимание на его конституцию...
Больной (побледнев). Ах, господа, не говорите так громко! Я человек семейный... служащий... Под окнами люди ходят... у меня прислуга... Ах! (Безнадежно машет рукой.)
КАРТИНКИ ИЗ НЕДАВНЕГО ПРОШЛОГО
В правлении общественного банка, в кабинете директора за приличной закуской сидят сам директор Рыков и господин с седыми бакенами, Анной на шее и с сильным запахом флер-д'оранжа. На бритой физиономии последнего плавает снисходительная улыбка, в движениях мягкость...
-- Да, -- говорит господин, сбрасывая пепел с сигары. -- Такие-то дела! Тут роды у жены, потом поездка в Ниццу, там свадьба сестры... по горло! Насилу к вам собрался. Собирался, собирался и наконец таки я у вас, душа моя... Ну? Как живут мои векселя? Чай, скучают? Хе-хе... Срок им был в августе, а теперь уже декабрь. Как вам нравится подобная аккуратность? Хе-хе... Кому-кому, а уж служащему по финансам следовало бы быть аккуратнее... Pardon, извиняюсь!
-- Что вы... помилуйте-с! Мы и забыли-с!... Хе-хе...
-- Там по векселям моим приходится, кажется, тысяч триста да процентов... если не вру, тысяч двадцать с хвостом. Так? Векселя, конечно, мы перепишем, душа моя Иван Гаврилыч, а вот как быть с процентами -- ей-богу, не знаю... Сейчас уплатить их вам я не могу, так их оставить тоже неудобно. Вы, голубчик, бухгалтерию знаете лучше меня и знаете все эти тонкости... Как быть?
-- Очень просто-с! Векселя мы заменим новыми, а проценты, ваше-ство, припишем к капитальному долгу...
-- Вы велики, моншер! Ну-с, теперь вторая просьба... Жена моя купила себе маленькую дачу... этакую фпрму, знаете ли... с рассрочкой на три года. Завтра, душа моя, представьте, срок платежа. До зарезу нужно сорок четыре тысячи! Я знаю, вы мне не откажете, дорогой мой, но вот одно только неудобство... здесь в Скопине, кроме вас, никого нет у меня знакомого! Кто надпишет мне бланк?
-- Это не суть важно, ваше-ство... Мы вам найдем бланконадписателя. Иван, поди сюда!
Входит сторож Иван.
-- Подай чаю, -- говорит ему Рыков, -- да вот надпиши его-ству бланок!
Бланк надписывается, и довольныф господин презентует Ивана двугривенным.
* * *
Заседание скопинской думы. Рассматриваются годовые отчеты банка. Рыков сдиит рядом с головою.
-- Нам, господа, нужно выбрать кассира банка, -- говорит голова. -- Реклмендую Кичкина. Человек честный и порядочный...
-- Отсутствующие не могут быть избираемы, -- говорит Рыков, подозревающий в Кичкине человека "вредного".
-- А где же Кичкин, братцы? -- шепчутся друг с другом гласные, переглядываясь. -- Нешто его нет?
-- Неоу... Он так устроил, что Кичкину понадобилось из города уехать, рельсы смотреть, и повестку ему вручили в тот самый раз, когда он на поезд садился...
-- Хитер, шельма! Афонасова споил, Ивана подкупил, Егора в кабалу взял... Отчеты эти самые, положим, рассматривать... Да для че их глядеть? Один смех только! Жульничество!
-- А вы, господин, потише-с! -- шипит чуйка с красным носом и в новых сапогах гармонийкой, по всем признакам клеврет Рыкова. -- Сами должны, а такие слова говорите!
-- Не я один должен, все должны ему!
-- Все и молчите.
-- Отчеты, господа, я полагаю утвердить без прений, -- говорит голова. -- В банке все обстоит благополучно, а ежели газеты и пишут, то сами знаете, газеты на то и созданы духом нечистым, чтоб лжу бесовскую в людей вселять... Нахожу все верным и обстоятельным. Никто ничего не желает возразить?
Семен, Петр и Иона хотели бы возразить, но каждый из них должен по 30000.
-- В таком разе предлагаю, -- продолжает голова, -- выразить нашу благодарность И. Г. Рыкову за отличное ведение банковых дел!
-- Благодарим! Благодарим!
Рыков кивает головой и уезжает восвояси.
* * *
Почтовая контора. Почтмейстер Перов, получающий ежемесячно от Рыкова 57 руб., беседует с "просителем" (в Скопине почтмейстер -- начальство).
-- Что вам угодно?
-- Два месяца тому назад я послал письмо в редакцию "Нового времени", и письмо это оказывается не полученным. Могу ли я узнать о судьбе этого письма? Потом -- я не получил 41 "Вестника", где помещены корреспонденции из Скопина. Клуб тоже не получил этого нумера.
-- Прошу не облокачиваться!
-- Третьего дня мой знакомый не получил "Новостей", где тоже есть корреспонденция из Скрпина. Потом-с -- не можете ли вы объяснить, где то мое письмо, которое я послал в идле в Москву, в редакцию "Курьера"? Оно, представьте, тоже не получено!
-- Теперь уже 3 часа, и прием всякого рода корреспонденций прекращен! Приходите завтра!
УСТРИЦЫ
Мне не нужно слишком напрягать память, чтобы во всех подробностях вспомнить дождливые осенние сумерки, когда я стою с отцом на одной из многолюдных московских улиц и чувствую, как мною посетпенно овладевает странная болезнь. Боли нет никакой, но ноги мои подгибаюися, слова останавливаются поперек горьм, голова бессильно склоняется набок... По-видимому, я сейчас должен упасть и потерять сознание.
Попсюи я в эти минуты в больницу, доктора должны были бы написать на моей доске: Fames {голод (лат.)} -- болезнь, которой нет в медицинских учебниках.
Возле меня на тротуаре стоит мой родной отец в поношенном летнем пальто и триковойш апочке, из которой торчит белеющий кусочек ваты. На его ногах большие, тяжелые калоши. Суетный человек, боясь, чтобы люди не увидели, что он носит калоши на босую ногу, натянул на голени старые голенища.
Этот бедный, глуповатый чудак, которого я люблю тем сильнее, чем оборваннее и грязнее делается его летнее франтоватое пальто, пять месяцев тому назад прибыл в столицу искать должности по письменной части. Все пять месяцев он шатался по городу, прсоил дела и только сегодня решился выйти на улицу просить милостыню...
Против нас большой трехэтажный дом с синей вывеской: "Трактир". Голова моя слабо откинута назад и набок, и я поневоле гляжу вверх, на освещенные окна трактира. В окнах мелькают человеческие фигуры. Виден правый бок оркестриона, две олеографии, висячие лампы... Вглядываясь в одно из окон, я усматривааю белеющее пятно. Пятно это неподвижно и своими прямолинейными контурами резко выделяется из общего темно-коричневого фона. Я напрягаю зрение и в пятне узнаю белую стенную вывеску. На ней что-то написано, но что именно -- не видно...
Полчаса я не отрываю глаз от вывески. Своею белизною она притягивает мои глаза и словно гипнотизирует мой мозг. Я стараюсь прочесть, но старания мои тщетны.
Наконец странная болезнь вступает в свои права.
Шум экипажей начинает казаться мне громом, в уличной вони различаю я тысячи зарахов, глаза мои в трактирных лампах и уличных фонарях видят ослепительные молнии. Мои пять чувств напряжены и хватают через норму. Я начинаю видеть то, чего не видел ранее.
-- Устрицы... -- разбираю я на вывеске.
Странное слово! Прожил я на земле ровно восемь лет и три месяца, но ни разу не слыхал этого слова. Что оно значит? Не есть ли это фамилия хозяина трактира? Нь ведь вывески с фамилиями вешаюься на дверях, а не на стенах!
-- Папа, что значит устрицы? -- спрашиваю я хриплым голосом, силясь повернуть лицо в сторону отца.
Отец мой не слышит. Он всматривается в движения толпы и пртвожает глазами каждого прохожего... По его глазам я вижу, что он хочет сказать что-то прохохим, но роковое слово тяжелой гирей висит на его дрожащих губах и никак не может сорваться. За одним прохожим он даже шагнул и тронул его за рукав, но когда тот обернулся, он сказал "виноват", сконфузился и попятился назад.
-- Папа, что значит устрицы? -- повторяю я.
-- Это такое животное... Живет в море...
Я мигом представляю себе это неведомое морское животное. Оно должно быть чем-то средним мржду рыбой и раком. Так как оно морское, то из него приготовляют, конечно, очень вкусную горячую уху с душистым перцем и лавровым листом, кисловатую селянку с хрящиками, раковый соус, холодное с хреном... Я живо воображаю себе, как приносят с рынка это животное, быстро чистят его, быстро суют в горшок... быстро, быстро, потому что всем есть хочется... ужасно хочется! Из кухни несется запах рыбного жаркого и ракового супа.
Я чувствую, как этот запах щекочет мое небо, ноздри, как он постепенно овладевает всем моим телом... Трактир, отец
Страница 20 из 26
Следующая страница
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 ]
