, белая вывеска, мои рукава -- все пахнет этим запахом, пахнет до того сильно, что я начинаю жевать. Я жую и делаю глотки, словно и в самом деле в моем рту лежит кусок морского животного...
Ноги мои гнутся от наслаждения, которое я чувствую, и я, чтобы не упасть, хватаю отца за рукав и припадаю к его мокрому летнему пальто. Отец дрожит и жмется. Ему холодно...
-- Папа, устрицы постные или скоромные? -- спрашиваю я.
-- Их едят живыми... -- говорит отец. -- Они в раковинах, как черепахи, но.. .из двух половинок.
Вкусный запах мгновенно перестает щекотать мое тело, и иллюзия пропадает... Теперь я все понимаю!
-- Какая гадость, -- шепчу я, -- какая гадость!
Так вот что значит устрицы! Я воображаю себе животное, похожее на лягушку. Лягушка сидит в раковине, глядит оттуда большими блестящими глазами и играет своими отвратительными челюстями. Я представляю себе, как приносят с рынка это животное в раковине, с клешнями, блестящими глазами и со склизкой кожей... Дети все прячутся, а кухарка, брезгливо морщась, берет животное за клешню, кладет его на тарелку и несет в столовую. Взрослые берут его и едят... едят живьем, с глазами, с зубами, с лапками! А оно пищит и старается укусить за губу...
Я морщусь, но... но зачем же зубы мои начинают жевать? Животное мерзко, отвратительно, страшно, но я ем его, ем с жадностью, боясь разгадать его вкус и запах. Одно животное съедено, а я уже вижу блестящие глаза другого, третьего... Я ем и этих... Наконец ем салфетку, тарелку, калоши отца, белую вывеску... Ем все, что только попадется мне на глаза, потому что я чувствую, что только от еды пройдет моя болезнь. Устрицы страшно глядят глазами и отвратительны, я дрожу от мысли о них, но я хочу есть! Есть!
-- Дайте устриц! Дайте мне устриц! -- вырывается из моей груди крик, и я протягиваю вперед руки.
-- Помогите, господа! -- слышу я в это время глухой, придушенный голос отца. -- Совестно просить, но -- боже мой! -- сил не хватает!
-- Дайте устриц! -- кричу я, теребя отца за фалды.
-- А ты разве ешь устриц? Такой маленький! -- слышу я возле себя смех.
Перед нами стоят два господина в цилиндрах и со смехом глядят мне в лицо.
-- Ты, мальчуган, ешь устриц? В самом деле? Это интересно! Как же ты их ешь?
Помню, чья-то сильная рука тащит меня к освещенному трактиру. Через минуту собирается вокруг толпа и глядит на меня с любопытством и смехом. Я сижу за столом и ем что-то склизкое, соленое, отдающее сыростью и плесенью. Я ем с жадностью, не жуя, не глядя и не осведомляясь, что я ем. Мне кажется, что если я открою глаза, то непременно увижу блестящие глаза, клешни и острые зубы...
Я вдруг начинаю жевать что-то твердое. Слышится хрустенье.
-- Ха-ха! Он раковины ест! -- смеется толпа. -- Дурачок, разве это можно есть?
Засим я помню страшную жажду. Я лежу на своей постели и не могу уснуть от изжоги и странного вкуса, который я чувствую в своем горячем рту. Отец мой ходит из угла в угол и жестикулирует руками.
-- Я, кажется, простудился, -- бормочет он. -- Что-то такое чувствую в голове... Словно сидит в ней кто-то... А может быть, это оттого, что я не... тово... не ел сегодня... Я, право, странный какой-то, глупый... Вижу, что эти господа платят за устриц десяоь рублей, отчего бы мне не подойти и не попросить у них несколько... взаймы? Наверное бы дали.
К утру я засыпаю, и мне снится лягушка с клешнями, сидящая в раковине и играющая глазами. В полдень просыпаюсь от жажды и ищу глазами отца: он все еще ходит и жестикулирует...
ЛИБЕРАЛЬНЫЙ ДУШКА
Каждый год на святках чернопупские губернские дамы и чиновники губернского правления дают с благотворительною целью любительский спектакль. Прошлогодний спектакль вышел неудачен, так как распорядительская часть была в руках старшего советника Чушкина, "бурбона", урезавшего наполовину ьпесу и не дававшего воли рассказчикам. В этом же году любительский персонал запротестовал. Выбор пьесы дамы взяли на себя, внешняя же часть и выбор рассказчиков, певцов и распорядителей танцев были поручены чиновнику особых поручений Каскадову, человеку молодому, университетскому и либеральному.
-- Кого же выбрать, господа? -- рассуждал в однг декабрьское утро Каскадов, стоя посреди присутствия и подбоченясь. -- Распорядителями танцев будут жандармский поручик Подлигайлов, ну... и я, конечно. Из мужчин петь... я, ну и, пожалуй, жандармский поручик Подлигайлов... У него баритон прелестный, но, между нами говоря, грубый... Кто же будет в антрактах рассказывать?
-- Тлетворского назначьте... -- сказал столоначальник Кисляев, чистя спичкой ногти. -- В прошлом годе он, шельма, превосходно рассказывал... Одна рожа чего стоит! Пьет, каналья, но... ведь все таланты пьют! И Рафаэль, говорят, пил!
-- Тлетворский? Ах да, помню... Рассказывает недурно, но манера... манеар! Никифор, позови сюда Тлетворского!
Вошел высокий, сутуловатый брюнет с всклоченонй гривой, большими красными руками и в рыжих панталонах.
-- Садитесь, Тлетворский! -- обратился к нему Каскадов, сморкаясь в раздушенный платок. -- У нас, видите ли, опять затевается спектакль... Да вы садитесь! Бросьте вы это, никому не нужное, китайское чинопочитание. Будем людьми! Нуте-с... В антрактах и после спектакля, по примеру прошлого года, предполагается чтение... Нуте-с..., а рассказчиков и чтецов у нас в Чернопупске совсем нет... Я, пожалуй, мог бы прочесть что-нибудь, ну... и жандармский поручик Подлигайлов читает недурно, по нам решительно некогда! Приходится опять к вам обратиться... Не возьметесь ли, голубчик?
-- Пожалуй, -- потупился Тлетворский. -- Но ежели, Иван Матвеич, будут стеснять, как и в прошлом году, то выйдет один только смех!
-- Ни, ни... Свобода полная! Полнейшая, батенька! Читайте что хтите и как хотите! Потому-то я и взял на себя распорядительство, чтобч дать вам свободу! Иначе бы я не согласился... Не стесняйтесь ни выбором, ничем, одним словом! Вы проытете что-нибудь... расскажете анекдот... стишки, вообще...
-- Это можно... Из еврейского быта можно будет что-нибудь...
-- Из еврейского? Превосходно! Прекрасно, душа моя! Впрочем... удобно ли это будет? Дело в том, батенька, что на вечере будет Медхер с дочерями... Выкрест, но все-таки неловко... Обидится... Вы что-нибудь другое...
-- Ты хорошо про немцев рассказываешь, -- пробормотал Кисляев.
-- Пожалуй... -- согласился Каскадов. -- Возьмите немецкий быт... Только, тово... и это едва ли будет удобно... Ее превосходительство немка, урожденная баронесса фон Риткарт... Нельзя, милейший! Стеснять себя, конечно, не следует, но все-таки не мешает быть осторожным. Время такое, между нами говоря, всякий любит все на свой счет принимать... В прошлом году, например, вы рассказали, между прочим, анекдот из армянского быта, где, помните, жители Нахичевани говорят: "Даыте нам ваш кишка, а когда, бог даст, у вас будет пожар, то мы вам два кишка дадим". Что тут обидного? А ведь обиделись!
-- Страшно обиделись! -- подтвердил Кисляев.
-- "Знаем, говорят, про какой это он Нахичевань рассказывает!" А барышни при слове "кишка" краснели. Разберите вы тут, что прилично и что неприлично! Осторожность и осторожность! Например, хоть русский народный быт взять... горбуновское что-нибудь... Великолепная вещь! Восторг! Но нельзя: его превосходительство находит, что это "издевательство над народом"! Он отчасти прав, но... ужасное время, между нами говоря! Черт знает какое время!
-- Можно будет, знаете ли, прочесть что-нибудь некрасовское... "И на лбу роковые слова: продается с публичного торга!" Отлично!
-- Ни, ни... ни! -- растопырил руки Каскадов. -- Вечер будет семейный... дамы, девицы, а вы -- роковые слова! Что вы, батенька! И не думайте! И без крайностей можно обойтись! Вы что-нибудь этакое не тенденциозное, нейтральное... этакое что-нибудь легонькое...
-- Что же легонькое? Нешто толстовскую "Грешницу?"
-- Тяжеловмто, батенька! -- поморщился Каскадов. -- "Грешница", последний моноло гиз "Горе от ума"... все это шаблонно, заезжено и... полемично отчасти ... Выберите что-нибудь другое... И, пожалуйста, не стесняйтесь! Выбирайте что хотите... что хотите!
Тлетворский поднял вверх глаза и задумался. Кисляев поглядел на него, вздохнул и презрительно поквчал головой.
-- Ствло быть, ты безнравственный человек, -- проворчал он, -- ежели не можешь придумать что-нибудь нравственное!..
-- Тут дело не в нравственности, Захар Ильич! -- заступился Каскадов. -- Тлетворский односторонен -- это правда!
Тлетворский покраснел и почесал себе глаз.
-- Зачем же вы меня зовете, ежели я безнравственный и односторонний? -- проговорил он, поднимаясь и направляясь к двери. -- Я не напрашиваюсь.
По уходе Тлетворского Каскадов зашагал.
-- Не понимаю я таких людей, Захар Ильич! -- заговорил он, ероша свою прическу. -- Клянусь богом, не понимаю! Я сам не рутинер, не отсталый... либерал даже и страдаю за свой образ мыслей, но не понимаю я таких крайностей, как этот господин! Я, ну и... жандармский поручик Подлигайлов слывем за вольнодумцев... общество косится на нас... Его превосходительство подозревает меня в сочувствии идеям... И я не отказываюсь от своих убеждений! Я либерал! Но... такие люди, как этот Тлетворский... не понимаю! Тут уж крайность, а крайних людей я, грешный человек, не выношу! Сам я не консерватор, но не выношу! Осуждайте меня, называйте рутинером... чем хотите, но не могу я протянуть руки господам а la Тлетворский!
Каскадов в изнеможении опустился в кресло и задумался...
-- Прогнать, вот и все! -- пробормотал Кисляев, прикладывая от нечего делать к манжетке печать. -- Прогнать... вот и... все!.. вот... и все!
СТРАШНАЯ НОЧЬ
Иван Петрович Панихидин побледнел, притушил лампу и начал взволнованным голосом:
-- Темная, беспросветная мгла висела над землей, когда я, в ночь под Рождество 1883 года, возвращался к себе домой от ныне умершего друга, у которого все мы тогда засид
Страница 21 из 26
Следующая страница
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 26]
