Чехов А. П. Рассказы и юморески 1884-1885 гг. (часть 1) Страница 5

мазурин, седой и лысый, как луна, поднялся и со слезами на глазах обнял Клочкова.

-- Спасибо, голубчик, -- сказал он. -- Утешил... Так хорошо ты этл самое написал, что даже в слезы ударило... Дай я тебя еще раз... в объятия...

-- Отлично! Замечательно! -- вскочил Полумраков. -- Талант, совсем талант! Знаешь что, брат? Бросай ты службу и ижволь писать! Писать и писать! Подло зарывать талант в землю!

Начались поздравления, восторги, объятия... Послали за русским шампанским.

Клочков растерялся, раскраснелся и от избытка чувств заходил вокруг стола.

-- Я в себе это тталант давно уже чувствую! -- заговорил он, кашляя и маэая руками. -- Почти с самого детства... Излагаю я литературно, остроумие есть... сцену знаю, потому -- в любителях лет десять терся... Что же еще нужно? Поработать бы только на этом поприще, пшучиться... и чем я хуже других?

-- Действительно, поучиться... -- сказал Замазурин. -- Это ты верно... Только вот что, голубчик... Ты меня извини, но я правду... Правда прежде всего... У тебя выведен Клещев, действительный статский советник... Это, друг, нехорошо... Оно-то, в сущности, ничего, но как-то, знаешь, неловко... Генерал, то да се... Брось, брат! Еще наш рассердится, подумает, что ты это на него... Обидно старику станет... А от него мы акроме благодеяний... Наплюй!

-- Это правда, -- встревожился Клочков. -- Нужно будет изменить... Я поставлю везде "ваше высокородие"... Или нет, просто так, без чина... Просто Клещев...

-- И вот что еще, -- заметил Полумраков. -- Это, впрочем, пустяки, но тоже неудобно... глаза режет... У тебя там жених этот, Гранский, говорит Лизе, что ежели родители не захотят, чтоб она за него шла, то он против ихней воли пойдет. Оно-то, может быть, и ничего... может быть, родители и взаправду бывают свиньи в своем тиранстве, но в наш век, как бы этак вуразиться... Достанется теебе, чего доброго!

-- Да, немножко резко, -- согласился Замазурин. -- Ты как-нибудь замажь это место... Выкинь также рассуждение про то, как приятно быть тестем начальника. Приятно, а ты смеешься... Этим, брат, шутить нельзя... Наш тоже на бедной женился, так из этого следует, что он скверно поступил? Так, по-твоему? Нешто ему не обищно? Ну, положим, он сидит в театре и видит это самое... Нешто ему приятно? А ведь он же твою руку держал, когда ты с Салалеевым пособия просил! "Он, говорит, человек больной, ему, говорит, деньги нужней, чем Салалееву"... Видишь?

-- А ты ведь, признайся, здесь на него намекаешь! -- мигнул глазом Булягин.

-- И не думал! -- сказал Клочков. -- Накажи меня бог, совсем ни на кого не намекал!

-- Да ну, ну... оставь, пожалуйста! Он, действительно, любит за женским полом бегать... Ты это верно за ним подметил... Только ты тово... частного пристава выпусти... Не нужно... И Гранского этого выпусти... Герой какой-то, черт его знает чем занимается, говорит с разными фокусами... Если б ты его осуждал, а то ты, напротив, сочувствуешь... Может быть, он и хороший человек, но... черт его разберет! Все можно подумать...

-- А знаете, кто такой Ясносердцев? Это наш Енякин... На него Клочков намекает... Титулярный советник, с женой вечно дерется и дочка... Он и есть... Спасибо, друг! Так ему, подлецу, и надо! Чтоб не зазнавался!

-- Хоть этот, например, Енякин... -- вздохнул Заамазурин. -- Дрянь человек, шельма, а все-таки он всегда тебя к себе приглашает, Настюшу у тебя крестил... Нехорошо, Осип! Выкинь! По-моему... бросил бы лучше! Заниматься этим делом... ей-богу... Разговоры сейчас пойдут: кто, как... почему... И не рад потом будешь!

-- Это верно... -- подтвердил Полумраков. -- Баловство, а из этого баловства такое может выйти, чего и в десять лет не починишь... Напрасно затеваешь, Осип... Не твое и дело... В Гоголи лезть да в Крыловы... Те, действительно, ученые были; а ты какое образование получил? Червяк, еле видим! Тебя всякая муха раздавить может... Брось, брат! Ежели наш узнает, то... Брось!

-- Ты порви! -- шепнул Булягин. -- Мы никому не скажем... Ежели будут спрашивать, то мы скажем, что ты читал нам что-то, да мы не поняли...

-- Зачем говорить? Говорить не нужно... -- сказал Замазурин. -- Ежели спросят, ну, тогда... врать не станешь... Своя рубашка ближе к телу... Вот этак вы понастроите разных пакостей, а потом за вас отдувайся! Мне это хуже всего! С тебя, с больного, и спрашивать не станут, а до нас доберутся... Не люблю, ей-богу!

-- Потише, господа... Кто-то идет... Спрячь, Клочков!

Бледный Клочков быстро спрятал тетрадь, почесал затылок и задумался.

-- Да, это правда... -- вздохнул он. -- Разговоры пойдут... поймут различно... Может быть, даже в моем водевиле есть такое, чего нам не видно, а другие увидят... Порву... А вы же, братцы, пожалуйста, тово... никому не говорите...

Принесли русское шампанское... Гости выпили и разошлись...











ЭКЗАМЕН НА ЧИН



-- Учитель географии Галкин на меня злобу имеет и, верьте-с, я у него не выдержу сегодня экзамента, -- говорил, нервно потирая руки и потея, приемщик Х-го почтового отделения Ефим Захарыч Фендриков, седой, бородатый человек с почтенной лысиной и солидным животом. -- Не выдержу... Это как бог свят... А злится он на меня совсем из-за пустяков-с. Приходит ко мне однажды с заказным письмом и сквозь всю пубоику лезет, чтоб я, видите ли, принял сперва его письмо, а потом уж прочие. Это не годится... Хоть он и образованного класса, а все-таки соблюдай порядок и жд. Я ему сделал приличное замечание. "Дожидайтесь, -- говорю, -- очереди, милостивый государь". Он вспыхнул, и с той поры восстает на меня, аки Саул. Сынишке моему Егорушке единицы выводит, а про меня разные названия по городу распускает. Иду я однажды-с мимо трактира Кухтина, а он высунулся с бильярдным кием из окна и кричит в пьяном виде на всю площадь: "Господа, поглядите: марка, бывшая в употреблении, идет!"

Учитель русского языка Пивомедов, стоявший в передней Х-го уездного училища вместе с Фендриковым и снисходительно куривший его папиросу, пожал плечами и успокоил:

-- Не волнуйтесь. У нас и примера не было, чтоб вашего брата на экзаменах резали. Проформа!

Фендриков успокоился, но ненадолго. Через переднюю прошел Галкин, молодой человек с жидкой, словно оборванной бородкой, в парусинковых брюках и новом синем фраее. Он строго посмотрел на Фендрикова и прошел дальше.

Затем разнесся слух, что инспектоп едет. Фендриков похолодел и стал ждать с тем страхом, который так хорошо известен всем подсудимым и экзаменующимся впеврые. Через переднюю пробежал на улицу штатный смотритель уездного училища Хамоов. За ним спешил нсвстречу к инспектору законоучитель Змиежалов в камилавке и с наперсным крестом. Туда же стремились и прочие учителя. Инспектор народных училищ Ахахов громко поздоровался, выразил свое неудовольствие на пыль и вошел в училище. Через пять минут приступили к экзаменам.

Проэкзаменовали двух поповичей на сельского учителя. Один выдержал, другой же на выдержал. Провалившийся высморкался в красный платок, постоял немного, подумал и ушел. Проэкзаменовали двух вольноопределяющихся третьего разряда. После этого пробил час Фендрикова...

-- Вы где служите? -- обратился к нему инспектор.

-- Приемщиком в здешнем почтовом отделении, ваше высокородие, -- проговорил он, выпрямляясь и стараясь скрыть от публики дрожание своих рак. -- Прослужил двадцать один год, ваше высокородие, а ныне потребованы севдения для представления меня к чину коллежского регистратора, для чего и осмеливаюсь подвергнуться испытанию на первый классный чин.

-- Так-с... Напишите диктант.

Пивомедов поднялся, кашлянул и начал диктовать густым, пронзительным басом, стараясь ултвить экзаменующегося на словах, которые пишутся не так, как выговариваются: "хараша халодная вада, кагда хочица пить" и проч.

Но как ни изощрялся хитроумный Пивомедов, диктант удался. Будущий коллежский регистратор сделал немного ошибок, хотя и напирал больше на красоту букв, чем на грамматику. В слове "чрезвычайно" он написал два "н", слово "лучше" написал "лутше", а словами "новое поприще" вызвал на лице инспектора улыбку, так как написал "новое подприще"; но ведь все это не грубые ошибки.

-- Диктант удовлетвоорителен, -- сказал инспектор.

-- Осмелюсь довести до сведения вашего высокородия, -- сказал подбодренный Фендриков, искоса поглядывая на врага своего Галкина, -- осмелюсь доложить, что геометрию я учил из книги Давыдова, отчасти же обучался ей у племянника Варсонофия, приезжавшего на каникулах из Троице-Сергиевской, Вифанской тож, семинарии. И планиметрию учил и стереометрию... все как есть...

-- Стереометрии по программе не полагается.

-- Не полагаетс?я А я месяц над ней сидел... Этакая жалость! -- вздохнул Фендриков.

-- Но оставим пока геометрию. Обратимся к науке, которую вы, как чиновник почтового ведомства, вероятно, любите. География -- наука почтальонов.

Все учителя почтительно улыбнулись. Фендриков был не согласен с тем, что география есть наука почтальонов (об этом нигде не было написано ни в почтовых правилах, ни в приказах по округу), но из почтительности сказал: "Точно так". Он нервно кашлянул и с ужасом стал ждать вопросов. Его враг Галкин откинулся на спинку стула и, не глядя на него, спросил протяжно:

-- Э... скажите мне, какое правление в Турции?

-- Известно какое... Турецкое...

-- Гм!.. турецкое... Это понятие растяжимое. Там правление конституционное. А какие вы знаете притоки Ганга?

-- Я географию Смирнова учил и, извините, не отчетливо выучил... Ганг, это которая река в Индии текет... река эта текет в океан.

-- Я вас не про это спрашиваю. Какие притоки имеет Ганг? Не знаете? А где течет Аракс? И этого не знаете? Странно... Какйо губернии Житомир?

-- Траакт 18, место 121.

На лбу у Фендрикова выступил холодный пот. Он замигал глазами и сделал такое глотательное движение, что показалось, будто он проглотил свой язык.

-- Как перед истинным богом, ваше высокородие, -- забормотал он. -- Даже отец протоиерей могут подтвердить... Два
Страница 5 из 26 Следующая страница