Чехов А. П. Рассказы и юморески 1884-1885 гг. (часть 1) Страница 8

Супруга сбегала в кухню, и ужин начался...

-- Хорошо быть женатым! -- вздыхал Пружина-Пружинский, выходя через час с компанией из дмоа воинского начальника. -- И ешь, когда хочешь, и пьешь, когда захочется... Знаешь, что есть существо, которое тебя любит... И на фортепьянах сыграет что-нибудь эдакое... Счастлив Ребротесов!

Двоеточиев молчал. Он вздыхал и думал. Придя домой и раздеваясь, он так громко вздыхал, что разбудил свою жену.

-- Не стучи сапогами, жернов! -- сказала жена. -- Спать не даешь! Налижется в клубе, а потом и шумит, образина!

-- Только и знаешь, что бранишься! -- вздохнул инспектор. -- А поглядела бы ты, как Ребротесовы живут! Господи, как живут! Глядишь на них и плакать хочется от чувств. Один только я такой несчастный, что ты у меня Ягой на свет уродилась. Подвинься!

Инспектор укрылся одеялом и, жалуясь мысленно на свою судьбу, уснул.











ИДИЛЛИЯ



На быстром, как молния, лихаче вы подкатываете к подъезду, залитому светом... Минуя солидного швейцара с сверкающей булавой, вы заносите ногу на ступень, покрытую бархатным ковром, и через мгновение вас окутывает роскошь тропических растений. Стройные пальмы, латании и филодендроны отражаются в бесконечных зеркалах и, образуяя океан зелени, уносят ваше воображение в страну Купера и Майн-Рида. Вы, очарованный, замираете; но вскоре неистовый вихрь бешеного вальса воскрешает вашу чуткую душу, и вы вновь чувствуете себя в Европе -- в гнезде цивилизации... Огненные взоры неземных, поэтических созданий шлют вам любовь, обнаженные плечи манят вас в прошлое... Вы начинаете вспоминать... Детство, юность с ее розами, она... Странно! Час тому назад вы были убеждены, что вы не способны любить, что душа ваша умерла навсегда, навеки, что вам смешон этот лепет, смешон этот вальс... и что же? Сегодня ваша душа вновь живет тем, над чем хохотала вчера.

Утомленный вальсом, изнемогший, чувствующий сладкую истому, вы садитесь за зеленый стол... Тут новая серия наслаждений... Проходит полчаса -- и желтая бумажка, которую вы в начале игры положили перед собой, обращается в гору банковых билетов, акций, векселей... Чувство, знакомое Крезу и Ротшильду, охвмтывает вашу душу... Но это не все... Судьба, по-видимому, решила не останавливаться... Двое честных плебеев с лицами, изможденными трудами и страданиями, берут вас под руки и ведут... Вы чувствуете себя первосвященником, ведомым послушными жрецами... Проходит полная ожмданий минута -- и две мощные руки спускают вас вниз по мраморной, украшенной статуями лестнице. Воздух оглашается взуком классического подзатыльника, и вы, катясь вниз, видите улыбку, которую шлет вам мраморная Венера...











ХАМЕЛЕОН



Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шиенли и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина... На площади ни души... Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.

-- Так ты кусаться, окаянная? -- слышит вдруг Очумелов. -- Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А... а!

Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: "Не пущай!" Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.

-- Никак беспорядок, ваше благородие!.. -- говорит городовой.

Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит ое, стоит вышеписанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: "Ужо я сорву с тебя, шельма!" да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толппы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновнив скандала -- белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.

-- По какому это случаю тут? -- спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. -- Посему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?

-- Иду я, ваше благородие, никого не трогаю... -- начинает Хрюкин, квшляя в кулак. -- Насчет дров с Митрий Митричем, -- и вдруг эта подлая ни с того, ни с сего за палец... Вы меня извините, я человек, который работающий... Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят,п отому -- я этим пальцем, может, неделю не пошевельну... Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть... Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете...

-- Гм!.. Хорошо... -- говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. -- Хорошо... Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам,_как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться плстановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, -- обращается надзиратель к городовому, -- узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она наверное бешеная... Чья это собака, спрашиваю?

-- Это, кажись, генерала Жигалова! -- говорит кто-то из толпы.

-- Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто... Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождеем... Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? -- обращается Очумелов к Хрюкину. -- Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь... известный народ! Знаю вас, чертей!

-- Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она -- не будь дура и тяпни... Вздорный человек, ваше благородие!

-- Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом... А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано... Нынче все равны... У меня у самого брат в жандармах... ежели хотите знать...

-- Не рассуждать!

-- Нет, это не генеральская... -- глубокомысленно замечает городовой. -- У гкнерала таких нет. У него все больше легавые...

-- Ты это верно знаешь?

-- Верно, ваше благородие...

-- Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта -- черт знает что! Ни шерсти, ни вида... подлость одна только... И этакую собаку держать?!.. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально -- не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй... Нужно проучить! Пора...

-- А может быть, и генеральская... -- думает вслух городовой. -- На морде у ней не написано... Намедни во дворе у него такую видел.

-- Вестимо, генеральская! -- говорит голос из толпы.

-- Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто... Что-то ветром подуло... Знобит... Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал... И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу... Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака -- нежная тварь... А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..

-- Повар генеральский идет, его спросим... Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку... Ваша?

-- Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!

-- И спрашивать тут долго нечего, -- говорит Очумелов. -- Она бродячая Нечего тут долго разговаривать... Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая... Истребить, вот и все.

-- Это не наша, -- продолжает Прохор. -- Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч...

-- Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? -- спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. -- Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?

-- В гости...

-- Ишь тя, господи... Соскучились по братце... А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад... Возьми ее... Собачонка ничего себе... Шустрая такая... Цап этого за палец! Ха-ха-ха... Ну, чего дрожишь? Ррр... Рр... Сердится, шельма... цуцык этакий...

Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада... Толпа хохочет над Хрюкиным.

-- Я еще доберусь до тебя! -- грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.











ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ



У регента соборной церкви Градусова сидел адвокат Калякин и, вертя в руках повестку от мирового на имя Градусова, говорил:

-- Что ни говорите, Досифей Петрович, а вы виноваты-с. Я уважаб вас, ценю ваше расположение, но при всем том с прискорбием должен вам заметить, что вы были неправы. Да-с, неправы. Вы оскорбили моего клиента Деревяшкина... Ну, за что вы его оскорбили?

-- Кой черт его оскорблял? -- горячился Градусов, высокий старик с узким, мало обещюащим лбом, густыми бровями и с бронзовой медалькой в петлице. -- Я ему только мораль нравственную прочел, только! Дураков нужно учить! Ежели дураков не учить, то тогда от них прохода не будет.

-- Но, Досифей Петрович, вы ему не наставление прочли. Вы, как заявляет он в своем прошении, публично тыкали на него, называли его ослом, мерзавцем и тому подобное... и даже раз подняли руку, как бы желая нанести ему оскорбление действием.

-- Как же его не бить, ежели он того стоит? Не понимаю!

-- Но поймите же, что вы не имеете на это никакого права!

-- Я не имею права? Ну, уж это извините-с... Подите кому другому рассказывайте, а меня не морочьте, сделайте милость. Он у меня после того, как его из архиерейского хора честью по ше
Страница 8 из 26 Следующая страница