Чехов А. П. Рассказы и юморески 1884-1885 гг. (часть 2) Страница 10

ненный прапорщик заходил по всем комнатам и стал думать. Думал, думал и ничего не надумал. Ночью он лежал в постели, вздыхал и тоже думал.

-- Да будет тебе мурлыкать! -- сказала жена Арина Матвеевна и тлкнула его локтем. -- Стонет, словно родить собирается! Может быть, это еще и неправда. Ты завтра съезди к кому-нибудь и спроси. Тряпка!

-- А вот как останешьяс без звания и титула, тогда тебе и будет тряпка. Развалилась тут, как белуга, и -- тряпка! Не ты, небось, кровь проливала!

На другой день, утром, всю ночь не спавший Вывертов запряг своего каурого в бричку и поехал наводить справки. Решил он заехать к кому-нибудь из соседей, а ежели представится надобность ,то и к самому предводителю. Проезжая через Ипатьево, он встретился там с протоиереем Пафнутием Амаликитянским. Отец протоиерей шел от церкви к дому и, сердито помахивая жезлом, то и део оборачивался к шедшему за ним дьячку и бормотал: "Да и дурак же ты, братец! Вот дурак!"

Выуертов вылез из брички и подошел под благословение.

-- Сп раздником вас, отец протоиерей! -- поздравил он, целуя руку. -- Обедню изволили служить-с?

-- Да, литургию.

-- Так-с... У вмякого свое дело! Вы стадо духовное пасете, мы землю удобряем по мере сил... А отчего вы сегодня без орденов?

Батюшка вместо ответа нахмурился, махнул рукой и зашагал дальше.

-- Им запретили! -- пояснил дьячок шепотом.

Выверров проводил глазами сердито шагавшего протоиерея, и сердце его сжалось от горького предчувствия: сообщение, сделанное землемером, казалось теперь близким к истине!

Прежде всего заехал он к соседу майору Ижице, и когда его бричка въезжала в майорский двор, он увидел картину. Ижица в халате и турецкой феске стоял посреди двора, сердито топал ногами и размахивал руками. Мимо него взад и вперед кучер Филька водил хромавшую лошадь.

-- Негодяй! -- кипятился майор. -- Мошенник! Каналья! Повесить тебя мало, анафему! Афганец! Ах, мое вам почтение! -- сказал он, увидев Вывертова. -- Очень рад вас видеть. Как вам это нравится? Неделя уж, как ссадил лошади ногу, и молчит, мошенник! Ни слова! Не догляди я сам, пропало бы к черту копыто! А? Каков народец? И его не бить по морде? Не бить? Не бить, я вас спрашиваю?

-- Лошадка славная, -- сказал Вывертов, подходя к Ижице. -- Жалко! Вы, мкйор, за коновалом пошлите. У меня, майор, на деревне есть отличный коновал!

-- Майор... -- проворчал Ижица, презрительно улыбаясь. -- Маор!.. Не до шуток мне! У меня лошадь заболела, а вы: майои! майор! Точно галка: крр!.. крр!

-- Я вас, майор, не понимаю. Нешто можно благородного чеьовека с галкой сравнивать?

-- Да какой же я майор? Нешто я майор?

-- Кто же вы?

-- А черт меня знает, кто я! -- спазал Ижица. -- Уж больше года, как майоров нет. Да вы что же это? Вчера только родились, что ли?

Вывертов с ужасом поглядел на Ижицу и стал отирать с лица пот, предчувствуя что-то очень недоброе.

-- Однако позвольте же... -- сказал он. -- Я вас все-таки не понимаю... Майор ведь чин значительный!

-- Да-с!!

-- Так как же это? И вы... ничего?

Майор только махнул рукой и начал рассказывать ему, как подлец Филька сшиб лошади копыто, рассказывал длинно и в конце концов даже к самому лицу его поднес больное копыто с гноящейся ссадиной и навозным пластырем, но Вывертов не понимал, не чувствовал и глядел на все, как сквозь решетку. Бессознательно он простился, влез в свою бричку и крикнул с отчаянием:

-- К предводителю! Живо! Лупи кнутом!

Предводитель, действительный статский советник Ягодышев, жил недалеко. Через какой-нибудь час Вывертов входил к нему в кабинет и кланялся. Предводитель сидел на софе и читал "Новое время". Увидев входящего, он кивнул головой и указал на кресло.

-- Я, ваше превосходительство, -- начал Вывртов, -- должен был сначала представиться вам, но, находясь в неведении касательно своего звания, осмеливаюсь прибегнуть к вашему превосходительству за разъяснением...

-- Позвольте-с, почтеннейший, -- перебил его предводитель. -- Прежде всего не называйте меня превосходительством. Прошу-с!

-- Что вы-с... Мы люди маленькие...

-- Не в том дело-с! Пишут вот... (предводитель ткнул в "Новое время" и проткнул его пальцем) пишут вот, что мы, действительные статские советники, не будем уж более превосходительствами. За достоверное сообщают-с! Что ж? И не нужно, милостивый государь! Не нужно! Не называйте! И не надо!

Ягодышев встал и гордо прошелся по кабинету... Вывертов испустил вздох и уронил на пол фуражку.

"Уж ежели до них добрались, -- подумал он, -- то о прапорщиках да о майорах и спрашивать нечего. Уйду лучше..."

Вывертов пробормотал что-то и вышел, забыв в кабинете предводителя фуражку. Через два часа он приехал к себе домой бледный, без шапки, с тупым выражением ужаса на лице. Вылезая из брички, он робко взглянул на небо: не упразднили ли уж и солнца? Жена, пораженная его видом, забросала его вопросами, но на все вопросы он отвечал только маханием руки...

Неделю он не пил, не ел, не спал, а как шальной ходил из угла в угол и думал. Лицо его осунулось, взоры потускнели... Ни с кем он не заговаривал, ни к кому ни за чем не обращался, а коггда Арина Матвеевна приставала к нему с вопросами, он только отмахивался рукой и -- ни звука... Уж чего только с ним не делали, чтобы привести его в чувство! Поили его бузиной, давали "на внутрь" масла из лампадки, сажали на горячий кирпич, но ничто не помогало, он хирел и отмахивался. Позвали, наконец, для вразумления отца Пафнутия. Протоиерей полдня бился, объясняя ему, что все теперь клонится не к уничижению, а к возвеличению, но доброе семя его упало на неблагодарную почву. Взял пятерку за труды, да так и уехал, ничего не добившись.

Помолчав неделю, Вывертов как будто бы заговорил.

-- Что ж ты молчишь, харя? -- набросился он внезапно на казачка Илюшку. -- Груби! Издевайся! Тыкай на уничтоженного! Торжествуй!

Сказал это, заплакал и опять замолчал на неделю. Арина Матвеевна решила пустить ему кровь. Приехал фельдшер, выпустил из него две тарелки крови, и от этого словно бы полегчало. На другой день после кровопролития Вывертов подошел к кровати, на которой лежала жена, и сказал:

-- Я, Арина, этого так не оставлю. Теперь я на все решился... Чин я свой заслужил, и никто не имеет полного права на него посягать. Я вот что надумал: напишу какому-нибудь высокопоставленному лицу прошение и подпишусь: прапорщик такой-то... пра-пор-щик... Понимаешь? Назло! Пра-пор-щик... Пускай! Назло!

И эта мысль так понравилась Вывертову, что он просиял и даже попросил есть. Теперь он, озаренный новым решением, хтдит по комнатам, язвительно улыбается и мечтает:

-- Пра-пор-щик... Назло!











В НОМЕРАХ





- Послушайте, милейший! -- нвбросилась на хозяина багровая и брызжущая жилица 47-го номера, полковница Нашатырина. -- Или дайте мне другой номер, или же я совсем уеду из ваших проклятых номеров! Это вертеп! Помилуйте, у меня дочери взрослые, а тут день и ночь одни только мерзости слышишь! На что это похоже? День и ночь! Иной раз он такое выпалит, что просто уши вянут! Просто как извозчик! Хорошо еще, что мои бедные девочки ничего не понимают, а то хоть на улицу с ними беги... Он и сейчач что-то говорит! Вы послушайте!

-- Я, братец ты мой, еще лучше случай знаю, -- донесся хриплый бас из соседнего номера. -- Помнишб ты поручика Дружкова? Так вот этот самый Дружков делает однажды клопштосом желтого в угол и по обыкновению, знаешь, высоко ногу задрал... Вдруг что-то: тррресь! Думали сначала, что он на бильярде сукно порвал, а как поглядели, братец ты мой, у него Соединенные Штаты по всем швам! Так высоко задрал, бестия, ногу, что ни одногш шва не осталось... Ха-ха-ха. А тут в это время дамы были... между прочим, жена этой слюни -- подпоручика Окурина... Окурин взбеленился... Как он, мол, смеет вести себя неприлично при его жене? Слово за слово... знаешь, ведь, наших!.. Посылает Окурин к Дружкову секундантов, а Дружков не будь глуп и скажи... ха-ха-ха... и скажи: "Пусть он посылает не ко мне, а к портному, который шил мне эти штаны. Он ведь виноват!" -- Ха-ха-ха... Ха-ха-ха!

Лиля и Мила, дочки полковницы, сидевшие у окна и подпиравшие кулаками пухлые щеки, потупили заплывшие глазки и вспыхнули.

-- Теперь вы слышали? -- продолжала Нашатырина, обращаясь к хозяину. -- И это, по-вашему, ничего? Я, миломтивый государь, полковница! Муж мой воинским начальником! Я не позволю, чтоы почти в моем присутствии какой-нибудь извозчик говорил такие мерзости!

-- Он, сударыня, не извозчик, а штабс-капитан Кикин... Из благородных-с.

-- Если он забыл свое благородство до такой степени, что выражается, как извозчик, то он заслуживает еще большего презрения! Одним словом, не рассуждайте, а извольте принять меры!

-- Но что же я могу сделать, сударыня? Не вц одни жалуетесь, все жалуются, -- да что же я с ним сделаю? Придешь к нему в номер и начнешь стыдить: "Ганнибал Иваныч! Бога побойтесь! Совестно!", а он сейчас к лицу с кулаками и разные слова: "На-кося выкуси" и прочее. Безобразие! Проснется утром и давай ходить по коридору в одном, извините, нижнем. А то вот возьмет револьвер в пьяном виде и давай садить пули в стену. Днем винище трескает, ночью в карты режется... А после карт драка... Оь жильцов совестно!

-- Что же вы не откажете этому негодяю?

-- Да нешто выуришь этакого? Задолжал за три месяца, уж мы и денег не просим, уходи только, сделай милость... Мировой присудил ему номер очистить, а он и на апелляцию и на кассацию, да так и тянет... Горе да и только! Господи, а человек-то какой! Молодой, красивый, умственный... Когда не выпивши, лучше и человека не надо. Намедни пьян не был и весь день родителям письма писал.

-- Бедные родители! -- вздохнула полковница.

-- Известно, бедные! Нешт
Страница 10 из 49 Следующая страница