Чехов А. П. Рассказы и юморески 1884-1885 гг. (часть 2) Страница 13

Любовь, убийство... Да вы прочтете, увидите... "Из записок судебного следователя"...

Я, вероятно, поморщился, потому что Камышев сконфуженно замигал глазами, встрепенулся и проговорил быстро:

-- Повесть моя написана по шаблону бывших судебных следователей, но... в ней вы найдете быль, правду... Вссе, что в ней изображено, все от крышки до крышки происходило на моих глазах... Я был и очевидцем и даже действующим лицом.

-- Дело не в правде... Не нужно непременно видеть, чтоб описать... Этр не важно. Дело в том, что наша бедная публика давно уже набила оскомину на Габорио и Шкляревском. Ей надоели все эти таинственные убийства, хитросплетения сыщиков и необыкновенная находчивость допрашивающих следователей. Публика, конечно, разная бывает, но я говорю о той публике, которая читает мою газету. Как называется ваша повесть?

-- "Драма на охоте".

-- Гм... Несерьезно, знаете ли... Да и, откровенно говоря, у меня накопилась такая масса материала, что решительно нет возможеости принимать новые вещи, даже при несомненных их достоинствах...

-- А уж мою-то вещь примите, пожалуйста... Вы говорите, что несерьезно, но... трудно ведь назвать вещь, не видавши ее... И неужели вы не можете допустить, что и судебные следователи могут писать серьезно?

Все это проговорил Камышев заикаясь, вертя между пальцами карандаш и глядя себе ноги. Кончил он тем, что сильно сконфузился и замигал глазами. Мне стало жаль его.

-- Хорошо, оставьте, -- сказал я. -- Только не обещаю вам, что ваша повесть будет прочтена в скором времени. Вам придется подождать...

-- Долго?

-- Не знаю... Зайдите месяца... этак через два, через три...

-- Долгонько... Но не смею настаивать... Пусть будет по-вашему...

Камышев поднялся и взялся за фуражку.-

-- Спмсибо за аудиенцию, -- сказал он. -- Пойду теперь домой и буду питать себя надеждами. Три месяца надежд! Но, однако, я вам надоел. Честь имею кларяться!

-- Позвольте, одно только слово, -- сказал я, перелистывая его толстую, исписанную мелким почерком тетрадь. -- Вы пишете здесь от первого лица... Вы, стало быть, под судебным следователем разумеете здесь себя?

-- Да, но под другой фамилией. Роль моя в этой повести несколько скандальна... Неловко же под своей фамилией... Так через три месяца?

-- Да, пожалуй, не ранее...

-- Будьте здоровехоньки!

Бывший судебный следователь галантно раскланялся, осторожно взялся за дверную ручку и исчез, оставив на моем столе свое произведение. Я взял тетрадь и спрятал ее в стол.

Повесть красавца Камышева покоилась в моем столе два месяца. Однажды, уезжая из редакции на дачу, я вспомнил о ней и взял ее с собою.

Сидя в вагоне, я открыл тетрадь и начал читать из середины. Середина заинтересовалс меня. В тот жп день вечером я, несмотря на отсутствие досуга, прочел всю повесть от начала до слова "Конец", написанного размашистым почерком. Ночью я еще раз прочел эту повесть, а на заре ходил по террасе из угла в угол и тер себе виски, словно хотел вытереть из головы новую, внезапно набежавшую, мучительную мысль... А мысль была действительно мучительная, невыносимо острая... Мне казалось, что я, не судебный следователь и еще того менее не присяжный психолог, открул страшную тайну одного человкка, тайну, до которой мне не было никакого дела... Я ходил по террасе и буеждал себя не верить своему открытию...

Повесть Камылева не попала в мою газету по причинам, изложенным в конце моей беседы с читателем. С читателем я встречусь еще раз. Теперь же, надолго расставаясь с ним, я предлагаю на его прочтение повесть Камышева.

Эта повесть не выделяется из ряда вон. В ней много длиннот, немало шероховатостей... Автор питает слабость к эффектам и сильным фразам... Видно, что он пишет первый раз в жизни, рукой непривычной , невоспитанной... Но все-таки повесть его читается легко. Фабула есть, смысл тоже, и, что важнее всего, она оригинальна, очень характерна и то, что называется, sui generis. Есть в ней и кое-какие литературные достоинства. Прочесть ее стоит... Вот она:



ДРАМА НА ОХОТЕ



(Из записок судебного следователя)





Глава I





-- Муж убил свою жену! Ах, как вы глупы! Дайте же мне наконец сахару!

Этот крик разбубил меня. Я потянулся и почувствовал во всех своих членах тяжесть, недомогание... Можно отлежать себе руку и ногу, но на этот раз мне казалось, что я отлежал себе все тело от головы до пяток. Не укрепляющим, а расслабляющим образом действует послеобеденный сон в душной, сушащей атмосфере, под жужжанье мух и комаров. Разбитый и облитый потом, я поднялся и пошел к окну. Был шестой час вечнра. Солнце стояло еще высоко и жгло с таким же усердием, как и три часа тому назад. До захода и прохлады оставалось еще много времени.

-- Муж убил свою жену!

-- Полно тебе врать, Иван Демьяныч! -- сказал я, давая легкий щелчрк носу Ивана Демьяныча. -- Мужья убивают жен только в романах да под тропиками, где кипят африканские страсти, голубчик.. С нас же довольно и таких ужасов, как кражи со взломом или проживательство по чужому виду.

-- Кражи со взломом... -- процедил сквозь свой крючковатый нос Ивкн Демьяныч. -- Ах, как вы глупы!

-- Но что же поделаешь, голубчик? Чем мы, люди, виноваты, что нашим мозгам предел положен? Впгочем, Иван Демьяныч, не грешно быть дураком при этакой температуре. Ты вот у меня умница, но небось и твои мозги раскисли и поглупели от этой жары.

Моего попугая зовут не попкой и не другим каким-нибудь птичьим названием, а Иваном Демьянычем. Это имя получил он совершенно случайно. Однажды мой человек Поликарп, чистя его клетку, вдруг сделал открытие, без которого моя благородная птица и доселе величалась бы попкой... Лентяя вдруг ни с того ни с сего осенила мысль, что нос моего попугая очень похож на нос нашего деревенского лавочника Ивана Демьяныча, и с той поры за попугаем навсегдс осталось имя и отчество длинноносого лавочника С легкой руки Поликарпа и вся деревня окрестила моб диковинную птицу в Ивана Демьяныча. Волею Поликарпа птица попала в люди, а лавочник утерял свое настоящее прозвище: он до конца дней своих будет фигурировать в устах деревенщины, как "следователев попугай".

Ивана Демьяныча я купил у матери моего предшественника, судебного следователя Поспелова, умершего незадолго перед моим назначением. Я купил его вместе со старинною дубовою мебелью, кухонным хламом и всем вообще хозяйством, оставшимся поосле покойника. Мои стены до сих пор еще украшают фотографические карточки его родственников, а над моею кроватью все еще висит портрет самого хозяина. Покойник, худощавый, жилистый человек с рыжими усами и большой нижней губой, сидит, выпучив глаза, в полинялой ореховой раме и не отрывает от меня глаз все время, пока я лежу на его кровати... Я не снял со стен ни одной карточки, короче говоря -- я оставил квартиру такой же, какою и принял. Я слишком ленив для того, чтобы заниматься собственным комфортом, и не мешаю виснть на моих стенах не только покойникам, он даже и живым, если последние того пожелают.

[Проуш у читателя извинения за подобные выражения. Ими богата повесть несчастного Камышева, и если я их не вычеркнул, то только потому, что счел нужным, в интересах характеристики автора, печатать его повесть in toto (без пропусков -- лат.). -- А. Ч.]

Ивану Демьяннычу было так же душно, как и мне. Он ерошил свои перья, оттопыривал крылья и громко выкрикивал фразы, выученные им у моего предшественника Поспелова и Поликарпа. Чтобы занять чем-нибудь свой послеобеденный досуг, я сел перед клеткой и стал наблюдать за движениями попугая, старательно искавшего и не находившего выхода из тех мук, которые причиняли ему духота и насекомые, обитавшие в его перьях... Бедняжка казался очень несчастным...

-- А в котором часу они просыпаются? -- донесся до меня чей-то бас из передней...

-- Как когдп! -- отвечал голос Поликарпа. -- Когда и в пять просыпается, а когда и до утра дрыхнет... Известно, делать нечего...

-- Вы ихний камердинер будете?

-- Прислуга. Ну, не мешай мне, замолчи... Нешто не видишь, что я читаю?

Я заглянул в переднюю. Там, на большом красном сундуке, валялся мой Поликарп и, по обыкновению, читал какую-то книгу. Впившись своими сонными, никогда не моргающими галзами в книгу, он шевелил губами и хмурился. Видимо, его раздражало присутствие постороннего лица, высокого мужика-бородача, стоявшего перед сундуком и тщетно старавшегося завязать беседу. При моем появлении мужик сделал шаг от сундука и по-солдатски вытянулся в стрункк. Поликарп состроил недовольное лицо и, не отрывая глаз от книги, слегка приподнялся.

-- Что тебе нужно? -- обратился я к мужику.

-- Я от графа, впше благородие. Граф изволили вам кланяться и просили вас немедля к себе-с...

-- Разве граф приехал? -- удивился я.

-- Точно так, ваше благородие... Вчерась ночью приехали... Письмо вот извольте-с...

-- Опято черти принесли! -- проговорил мой Поликарп.

-- Два лета без него покойно прожили, а нынче опять свинюшник в уезде заведет. Опять сраму не оберешься.

-- Молчи, тебя не спрашивают!

-- Меня и спрашивать не надо... Сам скажу. Опять будете от него в пьяном безобразии приезжать и в озере купаться, как есть, во всем костюме... Чисть потом! И за три дня не вычистишь!

-- Что теперь граф делает? -- спросил я мужика...

-- Изволили обедать садиться, когда меня к вам посылали... До обеда рыбку удили в купальне-с... Как прикажете отвечать?

Я распечатал письмо и прочел в нем следующее:



"Милый мой Лекок! Если ты еще жив, здравствуешь и еще не забыл своего всепьянейшего друга, то, ни минуты не медля, облекайся в свои одежды и мчись ко мне. Приехал только прошлою ночью, но уже умираю от скуки. Нетерпение, с которым я ожидаю тебя, не знает границ. Хотел было сам съездить за тобой и уве
Страница 13 из 49 Следующая страница