Чехов А. П. Рассказы и юморески 1884-1885 гг. (часть 2) Страница 22

и по привычке, но, тем не менее, быстро перебегая глазами с одного предмета на другой, он имел вид знатока, производящего экспертизу.

-- Поднимайтесь, вам говорят! -- будил он меня своим певучим тенором, заглядывая в мыльницу и снимая с мыла ногтем волосок.

-- А... а... а... здравствуйте, господин щур! -- зевнул я, увидев его, нагнувшегося над рукомойником. -- Сколько зим, сколько лет!

Весь уезд дразнит доктора "щуром" за его вечно прищуренные глаза; дразнил и я. Увидев, что я проснулся, Вознесенский подошел ко мне, сел на край кровати и тотчас же потянул к своим прищуренным глазам коробку со спичками...

-- Так спят одни только лентяи да люди со спокофною совестью, -- сказал он, -- а так как вы ни то, ни другое, то вам подобало бы, друже, вставать немножко пораньше...

-- А который теперь час?

-- Одиннадцатый на исходе.

-- Черт вас возьми, щуренька! Никто не просил вас будить меня так рано! Вы знаете, я уснул сегодня только в шестом часу, и если бы не вы, то проспал бы до вечера.

-- Так! -- услышал я из соседней комнаты бас Поликарпа. -- Мало он еще спал! Вторые сутки спит, и все ему мало! Да вы знаете, какой сегодня день? -- спросил Поликарп, входя в спальную и глядя на меня так, как умные глядят на дураков.

-- Среда, -- сказал я.

-- Как же, беспременно. Нарочно для вас так и сделали, чтобы в неделе две среды было...

-- Сегодня четверг! -- сказал доктор. -- Так это, голубчик, вы изволили всю среду проспать? Мило! очень мило! Сколько же это вы выпили, позвольте вас спросить?

-- Я двое суток не спал, а выпил... не помню, сколько я выпил.

Уславши Поликарпа, я начал одеватться и описывать доктору пережитые мною так недавно "ночи безумные, речи бессвязные", которые так хороши и чувствительны в романсах и так безобразны на деле. В своих описаниях я старался не выходить из пределов "легкого жанра", держаться фактов и не вдаваться в мораль, хотя все это и противно натуре человека, питающего страсть к итогам и выводам... Я говорил и делал вид, что говорю о пустяках, нимало меня не тревожащих. Щадя целомудрие Павла Ивановича и зная его отвращение к графу, я многое скрыл, многого коснулся только слегка, но, тем не менее, несмотря даже на игривость моего тона, на карикатурный пошиб моей речи, доктор во все время моего рассказа глядел мне в лицо серьезно, то и дело покачивая головой и нетерпеливо подергивая плечами. Он ни разу не улыбнулся... Очевидно, мой "легкий жанр" произвел на него далеко не легкое впечатление.

-- Что же вы не смеетесь, щуренька? -- спросил я, покончив со своими описаниями...

-- Если бы все это не вы мне рассказывали и если бы не один случай, то я не поверил бы всему этому. Уж больно безобразно, друже!

-- О каком случае вы говорите?

-- Вчера под вечер был у менч мужик, которого вы так неделикатно попотчевали веслом... Иван Осипо...

-- Иван Осипов.... -- пожал я плечами. -- Первый раз слышу!

-- Высокий такой, рыжий... с веснушками на лице... Припомните-ка! Вы ударили его веслом по голове.

-- Ничего не понимаю! Никакого Осипова не знаю, веслом никого не потчевал... Все это вам снилось, дядя!

-- Дай бог, чтобы снилось... Он явился ко мне с отношением от карнеевского волостного правления и попросил медицинского свидетельства... В отношении написано, да и сам он не врет, что рана нанесена ему вами... И теперь не помните? Рана ушибленная, повыше лба, на границе с волосистой частью... До кости хватили, батенька!

-- Не помню! -- прошептал я. -- Кто он? Чем занимается?

-- Обыкновенный карнеевский мужик, у вас же там на озере был гребцом, когда вы кутили...

-- Гм... может быть! Не помню... Вероятно, был пьян и как-нибудь нечаянно...

-- Нет-с, не нечаянно... Он говорит, что вы рассердились на него за что-то, долго бранились и потом, рассвирепев, подскочили к нему и при свидетелях хватили... Мало того, вы крикнули: "Я убью тебя, шельму этакую!.."

Я покраснел и прошелся из угла в угол.

-- Хоть убей, не помню! -- проговорил я, изо всех сил напрягая память. -- Не помню! Вы говорите "рассвирепев"... В пьяном виде я бываю непростительно мерзок!

-- Чего же лучше!

-- Мужик, очевидно, хочет затеять скандал, но не это важно... Важен сам факт, побои... Неужели я способен драться? И за что я ударил бедного мужика?

-- Да-с... Свидетельства, конечно, я не мог ему не дсть, но не преминул посоветовать ему обратиться к вам... Вы сойдитесь с ним как-нибудь... Побои легкие, но, рассуждая неофициально, рана головы, проникающая до черепа, штука серьезная... Нередки случаи, когда, по-видимому, самая пустая рана головы, отнесенная к легким побоям, оканчивалась омертвением костей черепа и, стало быть, путеоествием ad patres. {к праотцас (лат.).}

И "щур", увлекшись, поднялся, зашагал около стен и, размахивая руками, начал выкладывать передо мною свои познания по хирургической патологии... Омертвение костей черепм, воспаление мозга, смерть и другие ужасы так и сыпались из его рта с бесконечными объяснениями макроскопических и микроскопических процессов, сопровождающих эту туманную и неинтересную для меня terram incognitam. {неизвестную землю, область (лат.).}

-- Будет вам, барабошка! -- остановил я его медицинскую болтовню. -- Неужели вы не знаете, как все это скучно?

-- Это ничего, что скучно... Вы слушайте и казнитесь... Авось в другой раз будете поосторожней и не станете делкть ненужных глупостей... Из-за этого паршивца Осипова, если вы с ним не сойдетесь, вы можете место потерять! Жрецу Фемиды судиться за побои... ведь это скандал!

Павел Иванович -- единственный человек, сентенции которого я выслушиваю с легкой душою, не морщась, которомв дозволяется вопросительно заглядывать в мои глаза и запускать исследующую руку в дебри моей души... Мы с ним приятели в самом лучшем смысле этого слова и уважаем друг друга, хот яу нас с ним и существуют счеты неприятного, щекотливого свойства... Между мною и им, как черная кошка, прошла женщина. Этот вечный casus belli {повод к войне (лат.).} породил между нами счеты, но не поссорил нас, и мы продолжаем быть в мире. "Щур" -- очень хороший малый... Я люблю его простое, далеко не пластическое лицо с большим носом, прищуренными глазами и жидкой рыжей бородкой. Я люблю его высокую, тонкую, узкоплечую фигуру, на которой сюруки и пальто болтаются, как на вешалке.

Его уродливо сшитые брюки собираются безобразными складками у колен и безбожно топчутся сапогами; его белый галстук вечно сидит не на месте... Но вы не подумайте, что он неряха. .. Взглянувши раз на его доброе, сосредоточенное лицо, вы поймете, что ему некогда хлопотать о своей наружности, да и не умеет он... Он молод, честен, не суетен, любит свою медицину, вечно в разъездах, -- этого достаточно, чтоб объяснить в его пользу все промахи его незатейливого туалета. Он, как артист, не знает цены деньгам и невозмутимо жертвует своим комфортом и благами жизни кое-каким своим страстишкам, и оттого-то он дает впечатление челловека неимущего, еле сводящего концы с концами... Он не курит, не пьет, не платит женщинам, но, тем не менее, две тысячи, которые вырабатывает он службой и практикой, уходят от него так же быстро, акк уходят у меня мои деньги, когда я переживаю период кутежа. Две страсти обирают его: страсть давать взаймы и страсть выписывать по газетным объявлениям... Взаймы дает он всякому просящему, не говоря ни слова и не заикаясь об обратной получке... Никаким гвоздем не выковыришь из него бесшабашной веры в людскую добросовестность, и эта вера еще рельефнее сказывается в его постоянных выпимываниях вещей, воспеваемых в газетных объявлениях... Он выписывает все, нужное и ненужное. Выписывает книги, зрительные трубки, юмористические журналы, столовые приборы, "состоящие из 100 вещей", хронометры... И немудрено, если больные, приходящие к Павлу Ивановичу, принимают его комнату за арсенал или музей... Его надували и надувают, но вера по-прежнему сильна и бесшабашна... Малый он лсавный, и мы еще не раз встретимся с ним на страницах этого романа...

-- Как, однако, я у вас засиделся, -- спохватился он, взглянув на свои дешевые, с одной крышкой, часы, выписанные им из Москвы "с ручательством на 5 лет", но, тем не менее, два раза уже бывшие в починке. -- Мне пора, друже! Прощайте и смотрите вы мне! Эти графские кутежи добром не кончатся! Не говорю уж о вашем здоровье... Ах, да! Будете завтра в Теневе?

-- А что там завтра?

-- Престольный праздник! Все там будут, и вы приезжайте! Обязательно приезжайте! Я дал слово, что вы непременно приедете. Не сделайте же меня лгуном...

Кому дал он слово -- не нужно было спрашивать. Мы понимали друг друга. Простившись со мной, доктор надел свое поношенное пальто и уехал...

Я остался один... Чтобы заглышить неприятные мысли, начинавшие копошиться в моей голове, я подошел к своему письменному столу и, стараясь не думать, не отдавать себе отчета, занялся полученными бумагами... Конверт, первый попавшийся мне на глаза, содержал в себе следующее письмо:

"Душечка мой Сережа! Извени, что я тебя беспокою, но я так удивлена, что не знаю, к кому и обратиться... Это ни на что не похоже. Конечно, теперь не варотиш, и мне не жалко, но посуди сам, что если ворам делать прблашку, то порядочной женщине нигде нельзя быть покойной. После тог,о как ты уехал, я проснулась на дивани и не нашла на себе многих вещей. Украли браслет, золотую запонку, десять жемчужин из ожерелья и вынули из партмонета рублей сто дених. Я хотела жаловаться графу, но он спал, и так и уехала. Это нехорошо. Графский дом, а воруют как в трактире. Ты скажи графу. Целую тебя и кланяюсь. Твоя любязая Тина".

Что дом его сиятельства изобиловал ворами -- для меня не было новостью, и я приобщил письмо Тины к сведениям, уже имевшимся у меня на этот счет в памяти. Рано или поздно -- я должен был пустить в дело эти сведения... Я знал воров. Страница 22 из 49 Следующая страница