Чехов А. П. Рассказы и юморески 1884-1885 гг. (часть 2) Страница 26

кв краснея.

-- Вы, барышня, говорите загадками...

-- Да разве вы не слышали? Ведь я выхожу замуж за Петра Егорыча!

-- Замуж? -- удивился я, делая большие глаза. -- За какого Петра Егорыча?

-- Фу, боже мой! Да за Урбенина!

Я поглядел на ее краснеющее и улыбающееся лицо...

-- Вы... замуж? За Урбенина? Эткая ведь шутница!

-- Никаких тут шуток нет... Не понимаю даже, что тут шуточного...

-- Вы замуж... за Урбенина... -- проговорил я, бледнея, сам не зная отчего. -- Если это не шутка, то что же это такое?

-- Какие шутки!.. Не знаю даже, что тут такого удивительного, странного... -- проговорила Оленька, надувая губки.

Минута прошла в молчании... Я глядел на красивую девушку, на ее молодое, почти детское лицо и удивлялся, как это она может так страшно шутить? Сраазу я представил себе рядом с нею пожилого, толстого, краснолицего Урбенина с оттопыренными ушами и жесткими руками, прикосновенин которых может только царапать молодое, тольк что еще начавшее жить женское тело... Неужели мысль о подобной картине не может пугать хорошенькую лесную фею, умеющую поэтически глядеть на небо, когда на нем бегают молнии и сердито ворчит гром? Я -- и то испугался!

-- Правда, он несколько стар, -- взздохнула Оленька, -- но затт ведь он меня любит... Его любовь надежная.

-- Дело не в надежной любви, а в счастье...

-- С ним я буду счастлива... Состояние у него -- слава богу, и не голяк он какой-нибудь, не нищий, а дворянин. Я в него, конечно, не влюблена, но разве только те и счастливы, которые по любви женятся? Знаю я эти браки по любви!

-- Дитя мое, -- спросил я, с ужасом глядя в ее светлые глаза, -- когда вы успели нафаршировать вашу бедну юголовку этой ужасной житейской мудростью? Допустим, что вы шутите со мной, но где вы научились так старчески грубо шутить?.. Где? Когда?

Оленька поглядела на меня с удивлением и пожала плечами...

-- Я не понимаю, что вы говоритр... -- сказала она. -- Вам неприятно, что молодая девушка выходит за старика? Да?

Оленька вдруг вспыхнула, задвигала нервно подбородком и, не дожидаясб моего ответа, проговорила быстро:

-- Вам это не нравится? Так извольте вы сами идти в лес... в эту скуку, где нет никого, кроме кобчиков да сумасшедшего отца... и ждите там, пока придет молодой жених! Вам поправилось тогда вечером, а поглядели бы вы зимой, когда рада бываешь... что вот-вот смерть придет...

-- Ах, все это нелепо, Оленька, все это незрело, глупо! Если вы не шутите, то... я уж не знаю, что и говорить! Замолчите луучше и не оскорбляйте воздуха вашим язычком! Я, на вашем бы месте, на семи осинах удавился, а вы полотно покупаете... улыбаетесь! Аа-ах!

-- По крайней мере, он на свои средства отца лечить будет... -- прошептала она...

-- Сколько вам нужно на лечение отца? -- закричал я. -- Возьмите у меня! Сто?.. двести?.. тысячу? Лжете вы, Оленька! Вам не лечение отца нужно!

Новость, сообщенная мне Оленькой, так меня взволновала, что я и не заметил, как шарабан наш проехал мимо моей деревеньки, как он въехал на графский двор и остановился у крыльца управляющего... Увидев выбежавших детишек и улыбающееся лицо Урбенина, подскочившего высаживать Оленьку, я выпрыгнул из шарабана и, не простившись, побежал к графскому дому. Здесь ждала меня новая новость.

-- Как кстати! Как кстати! -- встретил меня граф, царапая мою щеку своими длинными, колючими усами. -- Удачнее времени ты и выбрать не мог! Мы только сию минуту сели завтракать... Ты, конечно, знаком вот... Не раз уж, небось, имел столкновение по вашей судейской части... Ха-ха!

Граф обеими руками указал мне на двух мужчин, сидевших на мягких креслах и евших холодный язык. В одном я имел неудовольствие узнать мирового судью Калинина, другрй же, маленький седенький старичок с большой лунообразной лысиной, быд мой хороший знакомый, Бабаев, богатый помещик, занимавший в нашем уезде должность непременного члена. Раскланиваясь, я с удивлением поглядел на Калинина... Я знал, как ненавидел он графа и какие слухи пускал он по уезду про того, у которого теперь ел с таким аппетитом язык с горошком и пил десятилетнюю наливку. Как мог порядочный человек объяснить этот его визит? Мировой уловил мой взгляд и, вероятно, понял его.

-- Сегодняшний день посвятил я визитам, -- сказал он мне. -- Весь уезд объезжаю... И к его сиятельству заехал, как видите...

Илья подал четвертый прибор. Я сел, выпил рюмку водки и стал завтракать...

-- Нехорошо, ваше сиятельство... Нехорошо! -- продолжал Калинин разговор, прерванный моим приходом. -- Нам, маленьким людям, не грех, а вы человек знатный, богатый, блестящий... Вам грех манкировать.

-- Это верно, что грех... -- согласился Бабаев.

-- В чем дело? -- спросил я.

-- Хорошую мысль подал мне Николай Игнатьич! -- кивнул граф на мирового. -- Приходит он ко мне... садится завтракать, и жалуюсь я ему на скуку...

-- И жалуются они мне на скуку... -- перебил грсфа Калинин. -- Скучно, грустно... то да се... Одним словом, разочарован... Онегин некоторым образом... Сами, говорю, виноваты, ваше сиятельство... Как так? Очень просто... Вы, говорю, чтобы скучно не было, служите... хозяйством занимайтесь... Хозяйство превосходное, дивное... Говорят, что они намерены заняться хозяйством, но все-таки скучно... Нет у них, так сказать, увеселяющего, возбуждающего элемента. Нет этого... как бы так выразиться... ээ... того... сильных ощущений...

-- Ну, так какую же мысль вы подали?

-- Собственно говоря, я не подавал никакой мысли, но только осмелился сделать его сиятельству упрек. Как это, говорю, вы, ваше сиятельство, такой молодой... образованный, блестящий, можете жить в такой замкнутости? Разве, говорю, это не грех? Вы никуда не выезжаете, сами никого не принимаете, нигде вас не видно... как старик какой-нибудь или отшельник... Что стоит, говорю, вам устроивать у себя собрания... журфиксы, так сказать?

-- Для чего же ему сдались эти журфиксы? -- спросил я.

-- Как для чего? Во-первых, тогда его сиятельство, ежели у него будут вечера, познакомится с обществом... изучит, так сказать... Во-вторых, и общество будет иметь честь поближе познакомиться с одним из наибогатейших нащих землевладельцев... Взаимный, так сказать, обмен мыслей, разговоры, веселье. А сколько у нас, ежели рассуждать, образованных барышень, кавалеров!.. Какие можно задавать музыкальные вечера, танцы, пикники -- посудите только! Залы огромадные, в саду беседки и... прочее... Такие любительские спектакли и концерты можно задавать, что никому в губернии не снилось... Да ей-богу! Посудите сами!.. Теперь все это почти пропадает даром, в зелю закопано, а тогда... понять только нужно! Имей я такие средства, как у его сиятельства, я показал бы, как надо жить! А они говорят: скучно! Даже, ей-богу... слушать смешно... совестно даже...

И Калинин замигал глазами, желая показать вид, что ему действительно совестно...

-- Это вполне справедливо, -- сказал граф, вставая и засовывая руки в карманы. -- У меня могут выходить отличные вечера... Концерты, любительские спектакли... все это действительно можно прелестно устроить. И к тому же эти вечера будут не только веселить общество, но они будут иметь и воспитывающее влияние!.. Не правда ли?

-- Ну да, -- согласился я. -- Как посмотрят наши барышни на твою усатю физиономию, так сразу и проникнутся духом цивилизации...

-- Ты все шутишь, Сережа, -- обиделся граф, -- а никогда ты мне дружески не посоветуешь! Все тебе смешно! Пора, мой друг, оставить эти студенческие замашки!

Граф зашагал из угла в угол и в длинных, скучных предположениях начал описывать мне пользу, какую могут принести человечеству его вечера. Музыка, литература, сцена, верховая езда, охота. Одна охота может сплотить воедино все лучшие силы уезда!..

-- Мы с вами поговорим еще об этом! -- сказал граф Калинину, прощаясь с ним после завтрака.

-- Так позволите, стало быть, уезду надеяться, ваше сиятельство? -- спросил мировой.

-- Конечно, конечно... Я разовью эту мысль, постараюаь... Я рад... даже очень... Так всем и скажите...

Нужно было видеть то блаженство, которое было написано на лице мирового, когда он садился в свой экипаж и говорил: "Пошел!" Он так обрадовался, что забыл даже наши с ним контры и на прощанье назвал меня голубчиком и крепкл пожал мне руку.

По отъезде визитеров я и граф сели за стол и продолжали завтракать. Завтракали мы до семи часов вкчера, когда с нашего стола сняли посуду и подали нам обед. Молодые пьяницы знают, как коротать длинные антракты. Мы все время пили и ели по маленькому кусочку, чем поддерживали аппетит, который пропал бы у нас, если бы мы совсем бросили есть.

-- Ты посылал сегодня кому-нибудь деньги? -- спросил я графа, вспомнив те пачки сторублевок, которые видел утром в теневском почтовом отделении.

-- Никому.

-- Скажи, пожалуйста, а твой этот... как его?.. новый друг, Казимир Каэтаныч или Каэтан Казимирович, богатый человек?

-- Нет, Сережа. Это бедняк!.. Но зато какая душа, какое сердце! Ты напрасно так презрительно говоришь о нем и... нападаешь на него... Надо, брат, научиться различать людей. Выпьем еще по рюмке?

К обеду воротился Пшехоцкий. Увидев меня, сидящего за столом и пьющего, он поморщился и, повертясь около нашего стола, нашел лучшим удалиться в свою комнату. От обеда он отказался, ссышаясь на головную боль, но не выразил ничего против, когда граф посоветовал ему пообедать в своей комнате, в постели.

Во время второго блюда втшел Урбенин. Я не узнал его. Его широкое, красное лицо сияло удовольствием. Довольная улыбка, казалось, играла даже на оттопыренных ушах и толстых пальцах, которыми он то и дело поправлял свой новый, франтоватый галстух.

-- Корова у нас заболела, ваше сиятельство, -- доложил он. -- Посылал я за нашим ветеринаром, а оказывается, что он
Страница 26 из 49 Следующая страница