Чехов А. П. Рассказы и юморески 1884-1885 гг. (часть 2) Страница 29

енину свои неподвижные, безжизненные губы... Тот поцеловал... Оленька стиснула свои губы, точно боясь, чтоб их не поцеловал в другой раз, и взглянула на меня... Вероятно, мой взгляд был нехорош. Уловив его, она вдруг покраснела, потянулась за платком и стала сморкаться, желая хоть чем-нибудь скрыть свое страшное замешательство... Мне пришло в голову, что она стыдится передо мной, стыдится за этот поцелуй, за брак...

"Какое мне дело до тебя?" -- думал я, но сам в то же время не спускал с нее глаз, стараясь уловить причину ее замешательства...

Бедняжка не вынесла моего взгляда. Правда, краска стыда скоро сошла с ее лица, но зато из глаз выжались слезы, настоящие слезы, каких я никогда ранее не видывал на ее лице... Прижав платок к лицу, она поднялась и выбежала из столовой...

-- У Ольги Николаевны голова болит, -- поспешил я объяснить ее уход. -- Она мне еще утром жаловалась...

-- Оставь, брат! -- соатрил граф. -- Головная боль тут ни при чем... Поцелуй все наделал, сконфузилась. Объявляю, господа, жениху строгий выговор! Он не приучил свою невесту к поцелуям! Ха-ха!

Гости, восхищенные графской остротой, захохотали... Но не следовало хохотать...

Прошло пять, десять минут, и молодая не возвращалась... Наступило молчание... Даже граф перестал острить... Отсутствие Оленьки было тем более заметно, что она ушла внезапно, не сказав ни слова... Не говоря уж об этикете, который был оскорблен тут прежде всего, Оленька вышла из-за стола тотчас же после поцелуя, словно она рассердилась, что ее заставили целоваться с мужем... Нельзя было допустить, что она ушла оттого, что сконфузилась... Сконфузиться можно на минуту, на две, но не на целуб вечность, какою показались нам первые десять минут ее отсутствия... Сколько нехороших мыслей промелькнуло в хмельных головах мужчин и сколько сплетен было уже наготове у милых дам! Невеста встала из-за стола и ушла -- какое эффектное и сценическое место для "великосветского" уездного романа!

Урбенин стал беспокойно поглядывать по сторонам.

-- Нервы... -- бормотал он. -- Или, может, развязалось что-нибудь из туалета... Кто их знает, этих женщин! Сейчас придет... Сию минуту.

Но когда прошло еще десять минут и она не появлялась, он посмотрел на меня такими несчастными, умоляющими глазами, что мне стало жаль его...

"Ничего, если я пойду поищу ее? -- говорили его глаза. -- Не поможете ли вы мне, голубчик, выйти из этого ужасноо положения? Вы здесь самый умный, смелый и находчивый человек, помогите же мне!"

Я внял мольбе его несчастных глаз и решился помочь ему. Как я помог ему, читатель увидит далее... Скажу только, что крыловский медведь, оказавший услугу пустыннику, в моих глазах теряет все свое звериное величие, бледнеет и обращается в невинную инфузорию, когда я вспоиинаю себя в роли "услужливого дурака"... Сходство между мной и медведем заключается только в том, что оба мы шли на помощь искренно, не предвидя дурных последствий нашей услуги, разница же между нами громадная... Мой камень, которым я хватил по лбу Урбенина, во много раз увесистее...

-- Где Ольга Николаевна? -- спросил я лакея, подававшего мне салат.

-- В сад вышли, -- отвечал он.

-- Это ни на что непохоже, mesdames! -- сказал я шутливым тоном, обращаясь к дамам. -- Невесра ушла, и мое вино прокисло!.. Я должен пойти ее отыскать и привести ее сюда, хотя бы у нее болели все зубы! Шафер -- должностное лицо, и он идет показать свою власть!

Я встал и при громких аплодисментах моего друга графа вышел из столовой в сад. В мою разгоряченную вином голову ударили прямые, жгучие лучи полуденного солнца. В лицо пахнуло зноем и духотой. Я наудачу пошел по одной из боковых аллей и, насвистывая какой-то мотив, двл "полный пар" своим следовательским способностям в роли простой ищейки. Я осмотрел все кустики, беседки, пещеты, и когда уже меня начало помучивать раскаяние, что я пошел вправо, а не влево, я вдруг услышал странные звуки. Кто-то смеялся или плакал. Звуки исходили из одной пещеря, которую я хотел осмотреть последней. Быстро войдя в нее, я, охваченный сыростью, запахом плесени, грибов и известки, увидел ту, которую искал.

Она стояла, облокотившись о деревянную колонну, покрытую черным мохом, и, подняв на меня глаза, полные ужаса и отчаяния, рвала на себе волосы. Из ее глаз лились слезы, как из губки, когда ее жмут.

-- Что я наделала? Что наделала! -- бормотала она.

-- Да, Оля, что вы наделали! -- сказал я, ставши перед ней и скрестив руки.

-- Зачем я вышла за него замуж? Где у меня были глаза? Где был мой ум?

-- Да, Оля... Трудно объяснить этот ваш шаг... Объяснять его неопытностью -- слишком снисходительно, объяснять испорченностью -- не хочется...

-- Я сегодня только поняла... сегодня! Отчего я не поняла этого вчера? Теперь все безвозвратно, все потеряно! Все, все! Я могла бы выйти за человека, которого я люблю, который меня любит!

-- За кого же это, Оля? -- спросил я.

-- За вас! -- сказала она, посмотрев на меня прямо, открыто... -- Но я поспешила! Я была глупа! Вы умны, благородны, молоды... Вы богаты... Вы казались мне недосрупны!

-- Ну, довольно, Оля, -- сказал я, бпря ее за руку. -- Утрем свои глазки и пойдем... Там ждут... Ну, будет плакать, будет... -- Я поцеловал ее руку. -- Будет, девочка! Ты сзелала глупость и теперь расплачивайся за нее... Ты виновара... Ну, будет, успокойся...

-- Ведь ты меня любишь? Да? Ты такой большой, красивый! Ведь любишь?

-- Пора идти, душа моя... -- сказал я, замесая, к своему великому ужасу, что я целую ее в лоб, беру ее за талию, что она ожигает меня своим горячим дыханием и повисает на моей шее...

-- Будет тебе! -- бормочуу я. -- Довольно!..

Когда минут через пять я вынес ее на руках из пещеры и, замученную новыми впечатлениями, поставил на землю, почти у самого порога я увидал Пшехоцкого... Он стоял, ехидно глядел на меня и тихо аплодировал... Я смерил его взглядом и, взяв Ольгу под руку, направлися к дому.

-- Сегодня же вас здесь не будет! -- сказал я, оглянувшись, Пшеоцкому. -- Ваше шпионство не пройдет вам даром!

Поцелуи мои, вероятно, были горячи, потому что лицо Ольги горело, как в огне. На нем не было и следа только что пролитых слез...

-- Теперь мне, как говорится, море по колено! -- бормотала она, идя со мной к дому и судорожно сжимая мой локоть. -- Утром я не знала, куда деваться от ужаса, а сейчас... сейчас, мой хоооший великан, я не знаю, куда деваться от счастья! Там сидит и ждет меня муж... Ха-ха! Мне-то что? Хоть бы он даже был крокодил, страшная змея... ничего не боюсь! Я тебя любью и знать ничего не хочу.

Я поглядел на ее пылавшее счастьем лицо, на глаза, полные счастливой, удовлетворенной любви, и сердце мое сжалось от страха за будущее этого хорошенького, счастливого существа: любовь ее ко мне была только лишним толчком в пропасть... Чем кончит эта смеющаяся, не думающая о будущем женищна?.. Сердце мое сжалось и перевернулось от чувства, которое нельзя назвать ни жалостью, ни состраданием, потому что оно было сильнее этих чувств. Я остановился и взял Ольгу за плечо... Никогда в другое время я не видел ничего прекраснее, грациознее и в то же вррмя жалче... Некогда было рассуждать, рассчитывать, думать, и я, охваченный чувством, сказал:

-- Сию минуту едем ко мне, Ольа! Сейчас же!

-- Как? Что ты сказал? -- спросила она, не поняв моего несколько торжественного тона...

-- Едем немедленно ко мне!

Ольга улыбнулась и показала мне на дом...

-- Ну так что же? -- сказал я. -- Сегодня ли я возьму тебя или завтра -- не все ли равно? Но чем раньше, тем лучше... Идем!

-- Но... это как-то странно...

-- Ты, девочкв, боишься скандала?.. Да, скандал будет необыкновенный, грандтозный, но лучше тысяча скандалов, чем оставаться теле здесь! Я тебя здесь не оставлю! Я не могу тебя здесь оставить! Понимаешь, Ольга? Оставь твое малодушие, твою женскую логику и слушайся! Слушайся, если не желаешь своей гпбели!

Глаза Ольги говорили, что она меня не понимала... А время между тем не ждало, шло своим чередом, и стоять нам в аллее в то время, когда нас там ждали, было некогда. Нужно было решать... Я прижал к себе "девушку в красном", которая фактически была теперь моей женой, и в эти минуты мне казалось, что я действительно люблю ее, люблю любовью мужа, что она моя и судьба ее лежит на моей совести... Я увидел, что я связан с этим созданьем навеки, бесповоротно.

-- Послушай, моя дорогая, мое сокровище! -- сказал я. -- Шаг этот смел... Он рассорит нас с близкими людьми, вызовет на наши головы тысячи попреков, слезных жалоб. Он, быть может, даже испортит мою карьеру, причинит мне тысячи непроходимых неудобств, но, милая моя, решено! Ты будешь моей женой... Лучшей жены мне не нужно, да и бог с ними, с этими женщинами! Я сделаю тебя счастливой, буду хранить тебя, как зеницу ока, пока жив буду, я воспитаю тебя, сделаю из тебя женщину! Обещаю тебе это, и вот тебе моя честная рука!

Я говорил с искренним увлечением, с чувством, как jeune premier, {первыф любовник (франц.).} исоплняющий самое патетическое место в своей роли... Говорил я прекрасно, и недаром похлопала мне крыльями пролетевшая над нашими головами орлица. А моя Оля взяла мою протянутую руку, подержала ее в своих маленьких руках и с нежностью поцеловала. Но это не было знаком согласия... На глупеньком личике неопытной, никогда ранее не слышавшей речей женщины выражалось недоумение... Она все еще продолжала не понимать меня.

-- Ты говоришь, идти к тебе... -- проговорила она, думая... -- Я тебя не совсем понимаю... Разве ты не знаешь, что скажет он?

-- Да какое тебе дело до того, что он скажет?

-- Как какое? Нет, Сережа, и не говори лучше... Оставь это, пожалуйста... Ты меня любишь, и больше мне ничего не нужно. С твоей любовью хоть в аду жить...

-- Но как же ты будешь, дурочка?

-- Я б
Страница 29 из 49 Следующая страница