Чехов А. П. Рассказы и юморески 1884-1885 гг. (часть 2) Страница 30

уду жить здесь, а ты... будешь приезжать каждый день... Я буду выходить тебя встречать.

-- Но я без содрогания не могу представить себе этой твоей жизни!.. Ночью -- он, днем -- я... Нет, это невозможно! Оля, я так люблю тебя в настоящую минуту, что... я даже безумно ревнив... Я даже и не подозревал за собой сптсобности на такие чувства...

Но какая неосторожность! Я держал ее за талию, а она нежно гладила мою руку в то время, когда во всякую минуту можно было ждать, что кто-нибудь пройдет по аллее и увидит нас.

-- Идем, -- сказал я, отдергивая свои руки. -- Оденься и едем!

-- Но как т ывсе это скоро... -- промычала она плаксивым голосом. -- Спешишь, словно на пожар... И бог знает что выдумал! Убежать сейчас же после венца! Что люди скажут!

И Оленька пожала плечами. На лице ее было столько недоумения, удивления и непонимания, что я махнул рукой и отложил решение ее "жизненного вопроса" до следующего раза. Да и некогда уже было продолжать нашу беседу: мы всходили по каменным ступеням террасы и слышали людской говор. Перед дверью в столовую Оля поправила свою прическу, оглядела платье и вошла. На лице ее не заметно было смущения. Вошла она, сверх ожидания моего, очень храбро.

-- Возвращаю вам, господа, беглянку, -- сказал я, входя и садясь на свое место. -- Насилу нашел... Даже утомился... Выхожу в сад, смотрю, а она изволит прохаживаться по аллее... "Зачем вы здесь?" -- спрашиваю... -- "Да так, говорит, душно!.."

Оля поглядела на меня, на гостей, на мужа... и захохотала. Ей стало вдруг смешно, весело. На лице ее я прочел желание поделиться со всей этой обедающей толпой своим внезапно набежавшим на нее счастьем, и, не имея возможности передать его на словах, она вылила его в своем смехе.

-- Какая я смешная! -- сказала она. -- Хохочу и сама не знаю, чего хохочу... Граф, смейтесь!

-- Горько! -- крикнул Калинин.

Урбенин кашлянул и поглядел вопросительно на Олю.

-- Ну? -- спросила она, на секунду нахмурив брови.

-- Кричат-с -- "горько", -- ухмыльнулся Урбенин, поднимаясь и вытирая салфеткой губы.

Ольга поднялась и дала ему поцеловать себя в неподвижные губы... Поцелуй этот был холоден, но еще более он поджег костер, тлевший в моей груди и готовый каждую минуту вспыхнуть пламенем... Я отвернулся и, стиснув губы, стал ждать конца обеда... Конец этот наступил, к счастью, ското, иначе бы я не выдержал...

-- Поди сюда! -- сказал я грубо, подходя после обеда к графу.

Граф с удивлением поглядел на меня и последовал за мной в пустую комнату, куда я повел его...

-- Что тебе нужно, дружочек? -- спросил он, расстегивая жилетку и отрыгнув...

-- Выбирай кого-нибудь из двух... -- сказал я, едва держась на ногах от охватившего меня гнева. -- Или я, или Пшехоцкий! Еслии ты не обещаешь мне, что через час этот подлец оставит твою деревню, я к тебе более ни ногой!.. Даю тебе на ответ полминуты!

Граф выронил изо рта. сигару и расставил руки...

-- Что с тобой, Сережа? -- спросил он, делая большие глаза. -- На тебе лица нет!

-- Без лишних слов, пожалуйста! Я не выношу шпиона, негодяя, подлеца и друга твоего Пшехоцкого и во имя наших хороших с тобой отношений требую, чтоб его не было здесь сейчас же!

-- Но что он тебе сделал? -- встревожился граф. -- За что ты на него так нападаешь?

-- Я тебя спрашиваю: я или он?

-- Но, голубчик, ты ставишь меня в ужасно щекотливое положение... Постой, у тебя на фраке перышко... Ты требуешь от меня невозможного!

-- Прощай! -- сказал я. -- Я с тобой больше незнаком.

И, круто повернувшись, я пошел в переднюю, оделся и быстро выщел. Проходя через сад в людскую кухню, где я хотел приказать запрячь мне лошадь, я был остановлен встречей... Навстречу мне с маленькой чашечкой кофе шла Надя Калинина. Она тоже была на всадьбе Урбенина, но какой-то неясный страх заставлял меня избегать с ней разгвоора, и за весь день я ни разу не подошел к ней и не сказал с нею ни одногт слова...

-- Сергей Петрович! -- сказала она неестественно низким голосом, когда я прошел мимо нее и слегка приподнял шляпу. -- Постойте!

-- Что прикажете? -- спросил я, подходя к ней.

-- Приказывать мне нечего... да вы и не лакей, -- сказала она, глядя мне в упор в лицо и страшно бледнея. -- Вы куда-то спешите, но если вам не к спеху, можно задержать вас на минуту?

-- Конечно... Я не знаю даже, зачем вы спрашиваете...

-- В таком случае сядемте... Вы, Сергей Петрович, -- продолжала она, когда мы сели, -- сегодня вы все время старались не замечать меня, обходили, словно боялись встретиться, а как нарочно сегодня-то я и порешила поговорить с вами... Я горда и самолюбива... не умею навязываться встречей... но раз в жизни можно пожертвовать гордостью.

-- О чем вы это?

-- Я порешила сегодня спросить вас... Ворос унизительный, тяжелый для меня... не знаю, как и перенесу... Вы отвечайте, не глядя на меня... Неужели вам не жаль меня, Сергей Петрович?

Надя поглядела на меня и слабо покачала головой. Лицо ее еще более побледнело, верхняя губс задрожала и покривилась...

-- Сергей Петрович! Мне все кажется, что вас... отделило от меня какое-то недоразумение, каприз... Мне кажется, что выскажись мы -- и все пойдет по-старому... Если бы мне так не казалось, то у меня не хватило бы решимости задать вам вопрос, который вы сейчас услышите... Я, Сергей Петрович, несчастна... Вы должны это видеть... Жизнь моя не в жизнь... Вся высохла... А главное -- какая-то неопределенность: ен знаешь, надеяться или нет... Поведение вашр по отношению ко мне так непонятно, что невозможно вывести никакого определенного заключения... Скажите мне, и я буду знать, что мне делать... Тогда моя жизнь получит хотя какое-нибудь направление... Я тогда решусь на что-нибудь...

-- Вы хотите, Надежда Николаевна, спросить меня о чем-то, -- сказал я, готовя мысленно ответ на вопрос, который предчувствовал.

-- Да, я хочу спросить... Вопрос унизительный... Если кто подслушает, то подумает, что я навязываюсь, словн... пушкинская Татьяна... Но это вымученный вопрос...

Действительно, вопрос был вымученный. Когда Надя повернула ко мне лицо, чтобы задать этот вопрос, я испугался: Надя дрожала, судорожно сжимала свои пальцы и с тоскливой медленностью выжимала из себя роковое слово. Ее бледность была страшна.

-- Могу я надеяться? -- прошептала она наконец. -- Вы не бойтесь говорить прямо... Какой бы ни был ответ, но он лучше неопределенности. Так как же? Могу я надеятося?

Она ждала ответа, а между тем настроение моего духа было таково, что я не был способен на разумный ответ. Пьяный, взволнованный случаем в пещере, взбешенный шпионством Пшехоцкого и нерешительностью Ольги, переживший глупую беседу с графом, я едва слушал Надю.

-- Могу я надеяться? -- повторила она. -- Отвечайте же!

-- Ax, мне не до ответов, Надежда Николаевна! -- махнул я рукой, поднимаясь. -- Я неспособен давать теперь какие бы то ни было ответы. Простите меня, но я вас не слышал и не понял. Я глуп и взбешен... Напрасно толбко вы и беспокоились, право.

Я еще раз мазнул рукой и оставил Надю. Только впоследствии, придя в себя, я понял, какг луп и жесток я был, не дав девушке ответа на ее простой, незамысловатый вопрос... Отчего я не ответил?

Теперь, когда я могу глядеть беспристрастно на прошлое, я не объясняю свою жестокость состоянием души... Мне сдается, что, не давая ей ответа, я кокетничал, ломался. Трудно понять человеческую душу, но душу свою собственную понять еще трудней. Если действительно я ломался, то да простит мне бог! Хотя, впрочем, издевательство над чужими страданиями не должно быть прощаемо.

Три дня ходил я из угла в угол, как волк в клетке, и всеми силами своей недюжинной воли старался не пускать себя из дому. Я не касался груды бумаг, лежавших на столе и терпеливо ожидавших моего внимания, никого не пинимал, бранился с Поликарпом, раздражался... Я не пускал себя в графскую усадьбу, и это упорство стоило мне сильной нервной рабтты. Я тысячу раз брался за шляпу и столько же раз бросал ее... То я решался пренебречь всем на свете и ехать к Ольге во что бы то ни стало, то окачивал себя холоюом решения сидеть дома...

Рассудок мой был против поездки в графскую усадьбу. Раз я поклялся графу не бывать у него, мог ли я жертвовать своим самолюбием, гордостью? Что бы подумал этот усатый фат, если бы я, после того нашего глупого разговора, отправился к нему, как ни в чем не бывало? Не значило бы это сознаться в своей неправоте?..

Далее, как честный человек, я должен был бы порвать всякие сношения с Ольгой. Наша дальнейшая связь не могла бы ей дать ничего, кроме гибели. Выйдя замуж за Урбенина, она сделала ошибку, сойдясь же со мной, она ошиблась в другой раз. Живя с мужем-стариком и имея в то же время тайком от него любовника, не походила бы она на развратную куклу? Не говоря уже о том, как мерзка в принципе подобная жизнь, нужно было подумать и о последствиях.

Какой я трус! Я боялся и последствий, и настоящего, и прошлого... Обыкновенный человек посмеется над моими рассуждениями. Он не ходил бы из угла в угол, не хватал бы себя за голову и не строил бы всевозможных планов, а прежоставил бы все жизни, которая мелет в муку даже жерновы. Жизнь переварила бы все, не спрашивая ни его помощи, ни позволения... Но я мнителен до трусости... Ходил я из угла в угол, болел от сострадания к Ольге и в то же время ужасался мысли, что она поймет мое предложение, которое сделал я ей в минуты увлечения, и явится ко мне в дом, как обещал я ей, навсегда! Что было бы, если бы она послушалась меня и пошла за мной? Как долго продолжалось бы это "навсегда", и что дала бы бедной Ольге жизнь со мною? Я не дал бы ей семьи, а стало быть, не дал бы и счастья. Нет, не следовало мне ехать к Ольге!

А между тем душа моя неистово рвалась к ней... Я тосковал, как впервые влюбившийся мальчишка, кот
Страница 30 из 49 Следующая страница