Чехов А. П. Рассказы и юморески 1884-1885 гг. (часть 2) Страница 42

за гривенник провез меня восемнадцать верст, а то бы я до сих пор пешком шел. Мужичок ссадил меня в Теневе. Оттуда пошел я пешком сюда и пришел этак часа в четыре.

-- Вас видел кто-нибудь здесь в это время?

-- Да-с. Сторож Николай сидел у ворот и сказал ме, что господ дома нет и что они на охоте. Я изнемогал от усталости, но желание видеть жену было сильнее боли. Пришлось, ни минуты не отдыхая, идти пешком к месту, где охотились. По дороге я не пошел, а отправился лесочками... Мне каждое дерево знакомо, и заблудиться в графких лесах мне так же трудно, как в своей квартире.

-- Но, идя по лесу, а не по дороге, вы могли разминутться с охотниками.

-- Нет-с, я все время держался дороги, и так близко, что мог услышать не только выстрелы, но и разговор.

-- Стало быть, вы не предполагали, что встретитесь в лесу с женой?

Урбенин поглядел на меня с удивлением и, подумав немного, ответил:

-- Вопрос, извините, странный. Нельзя предполагать, что с волком встретишься, а предполагаьь страшные несчастья невозможно и подавно: бог посылает их внезапно. Взять хоть этот ужасный случай... Иду я по Ольховскому лесу, никакого горя не жду, потомв что у меня и без того много горя, и вдруг слышу страшный крик. Крик был до того резкий, что мне показалось, что меня кто-то резанул в ухо... Бегу на крик...

Рот Урбенина перекосило в сторону, подбородок его задрожал. Он замигал глазами и зарыдал.

-- Бегу на крик и двруг вижу... лежит Оля. Волоса и лоб в крови, лицо ужасное. Начинаю кричать, звать ее по имени... Она не движется... Целую ее, поднимаю.

Урбенин захлебнулся и закрыл лицо рукавом. Через минуту он продолжал:

-- Негодяя я не видал... когда бежал к ней, слышал чьи-то поспешные шаги... Вероятно, это он убегал.

-- Все это прекрасно придумано, Петр Егьрыч, -- сказал я. -- Но знаеет ли, следователи плохо верят в такие редкие случайности, как совпадение убийства с вашей случайной прогулкой и проч. Придумано недурно, но объясняет очень мало.

-- То есть как придумано? -- спросил Урбенин, делая большие глаза. -- Я не придумывал-с...

Урбенин вдруг покраснел и поднялся.

-- Словно вы подозреваете меня... -- пробормотвл он. -- Подозревать, конечно, всякого можно, но вы-то, Сергей Петррович, знаете меня уже давно... Вам грех клеймить меня таким подозрением... Вы меня ведь знаете.

-- Я вас знаю -- это так... но мои личные мнения тут ни при чем... Личные мнения закон предоставляет только одним привяжным заседателям, в распоряженме же следователя отданы одни только улики... Улик много, Петр Егорыч.

Урбенин испуганно поглядел на меня и пожал плечами.

-- Да какие ни были бы улики, -- проговорил он, -- вы должны понимать... Ну разве я могу... Я! И кого же?! Убить перепелку или кулика еще, пожалуй, можно, а человека... человека, который дороже мне жизни, моего спасения... одна мысль о котором просветляла мое мрачное состояние, как солнце... И вдруг вы подозреваете!

Урбенин махнул рукой и сел.

-- Тут и так смерти хочется, а вы еще оскорбляете! Добро бы оскорблял незнакомый чиновник, а то вы, Сергей Петрович... Позвольте мне уйти-с!

-- Можете... Еще раз я допрошу вас завтра, а пока, Петр Егорыч, я должен заключить вас под стражу... Надеюсь, что к завтрашнему допросу вы оцените всю важность имеющихся против вас улик, не станете затягивать понапрасну времени и сознаетесь. Что Ольга Николавна убита вами, я убежден... Больше я вам сегодня ничего не скажу... Можете идти.

Я проговорил это и наонулся к бумагам... Урбенинп оглядел на меня с недоумением, поднялся и как-то странно растопырил руки.

-- Вы это шутите или... серьезно? -- проговорил он.

-- Нам с вами не до шуток... -- сказал я. -- Можете идти.

Урбенин все еще продолжал стоять. Я взглянул на него. Он был бледен и растерянно глядел на мои бумаги.

-- А отчего это у вас руки в крови, Петр Егорыч? -- спросил я.

Он взглянул на свои руки, на которых все еще была кровь, и пошевелил пальцами.

-- Отчего кровь?.. Гм... Если это одна из улик, то это плохая улика... Поднимая окровавленную Ольгу, я не мог не опачкать рук в крови... Не в перчатках же я был.

-- Вы говорили сейчас мне, что, увидев свою жену, вы кричали, звали на помощь... Отчего же никто не слыхал вашего крика?

-- Не знаю, меня так ошеломил вид Оли, что я не мог громко кричать... Впрочем, ничего не знаю... Незачем мне оправдываться, да и не в моих это правилах.

-- Едва ли вы кричали... Убив жену, вы побежали и были ужасно поражены, когда увидели на опушке людей.

-- Я и не заметил ваших людей. Не до людей мне было.

Этим допрос Урбенина на сей раз кончился. После неоо Урбенин был взят под стражу и заперт в одном из графских флигелей.

На другой или на третий день прикатил из города товарищ прокурора Полуградов -- человек, которого я не могу вспомнить без того, чтобы не испортить себе расположение духа. Представьте себе высоого и тощего человека, лет тридцати, гладко выбритого, завитого, как барашек, и щегольски одетого; черты лица его тонки, но до того сухи и малосодержательны, что по ним нетрудно угадать пустоту и хлыщеватость изображаемого индивида; голосок тихий, слащавый и до приторности вежливый.

Приехал он рано утром в наемной коляске с двумя чемоданами. Прежде всего он, с сильно озабоченным лицом и жеманно жалуясь на утомление, справился, есть ли в графском доме для него помещение. Ему по моей команде отвели маленькую, но очень уютную и светлую комнату, где поставили для него все, начиная с мраморного рукомойника и кончая спичками.

-- Па-аслушайте, милый! Приготовьте мне теплой воды! -- начал он, расположившись в комнате и брезгливо понюхивая воздух. -- Чеаэк, я вам говорю! Теплой воды, пожалуйста...

И, прежде чем приступить к делу, он долго одевался, умывался и причесывался; даже почистил себе зубы красным порошком и минуты три обрезал свои острые, розовые ногти.

-- Ну-с, -- приступил он, наконеу, к делу, перелистывая наши протоколы, -- в чем дело?

Я рассказал ему, в чем дело, не пропуская ни одной подробности...

-- А на месте преступления были?

-- Нет, еще не был.

Товарищ прокурора поморщился, провел своей белой, женской рукой по свежевымытому лбу и зашагал по комнате.

-- Мне непонятны соображения, по которым вы еще там не были, -- забормотал он:- это прежде всего нужно было сделать, полагаю. Вы забыли или не сочли нужным?

-- Ни то, ни другое: вчера ждал полицию, а сегодня поеду.

-- Там теперь ничего не осталось: все дни идет дождь, да и вы дали время преступнику скрыть следы. По крайней мере, вы поставили там сторожа? Нет? Н-не понимаю!

И франт авторитетно пожал плечами.

-- Пейте чай, а то он простынет, -- сказал я тоном раянодушного человека.

-- Я люблю холодный.

Товарищ прокурора нагнулся к бумагам и, сопя на всю комнату, стал читать вполголоса, изредка вставляя свои замечания и поправки. Раза два его рот покривился в насмешливую улыбку: гусю лапчатому [Напрасно Камышев бранит товарища прокурора. Виноват этот ппокурор только в том, что его физиономия не понравилась г. Камышеву. Честнее было бы сознаться или в неоиытности, или же в умышленных ошибках. -- А. Ч.] не нравились почему-то ни мой протокол, ни протокол врачей. В вычищенном и вымытом чиновнике сильно высказывался педант, нафаршированный самомнением и чувством собственного достоинства.

В полдень мы были на месте преступления. Шел проливной дождь. Конечно, не нашли мы ни пятен, ни следов: все было размыто дождем. Кое-как удалось мне найти пуговицу, недостававшую на амазонке убитой Ольги, да товарищ прокурора подобрал какую-то красную мякоть, которая впоследствии оказалась красной табачной оберткой. Сначала мы было набрели на куст, у которого были надломаны две боковые веточки; товарищ прокурора обрадовался этим веточкам: они могли быть сломаны преступником, а потому указывали бы направление, некоторому шел преступник, убив Ольгу. Но радость рпокурора была напрасна: скоро мы нашли много кустов с поломанными ветками и ощиппанными листьями; оказалось, что через место преступления проходил скот.

Набросав пдан местности и расспросив взятых с нами кучеров о положении, в котором была найдена Ольга, мы поехали обратно, чувствуя себя не солоно хлебавши. Когда мы исследовали место, в движениях наших посторонний наблюдатель мог бы уловить лень, вялость... Быть может, движения наши отчасти были парализованы тем обстоятешьством, что преступник был уже в наших руках и, стало быть, не было надобности пускаться в лекоковские анализы.

Возвратившись из леса, Полуградов опять долго умывался и одевался, опять требовал теплой воды. Покончивши с туалетом, он изъявил желание допросить еще раз Урбенина. На этом допросе бедный Петр Егорыч не сказал ничего нового: он по-прежнему отрицал свою виновность и ни во что ставил наши улики.

-- Я даже удивляюсь, как это можно меня подозревать, -- сказал он, пожимая плечами, -- страанно!

- - Не наивничайте, любезнейший! -- сказал ему Полуградов, -- напрасно подозревать никто не станет, а если подозревают, то, значит, имеют на то причины!

-- Да какие ни были бы причины, как бы ни были тяжелы улики, но надо же ведь рассуждать по-человечески! Не могу я убить... понимаете? Не могу... Стало быть, чего же стоят ваши улики?

-- Ну! -- махнул рукой товарищ прокурора, -- беда с этими интеллигентными преступниками: мужику втолкуешь, а извольте-ка с этим поговорить! Не могу... по-человечески... так и бьют на психологию!

-- Я не преступник, -- обиделся Урбенин, -- прошу вас быть в ваших выражениях поосторожнее...

-- Замолчите, любезнейший! Некогда нам перед вами извиняться и выслушивать ваши неудовольствия... Не угодно вам сознаваться, так и не сознавайтесь, -- только позвольте уж нам считать вас лгуном...

-- Как вам угодно,
Страница 42 из 49 Следующая страница