ободно! Дышишь и чувствуешь, чт дышишь! Приду сейчас домой и никаких... Никто не посмеет спросить, куда ходил... Сам себе хозяин... Многие, братец ты мой, хвалят семейную жизнь, по-моему же она хуже каторги... Моды эти, турнюры, сплетни, визг... то и дело гости... детишки один за другим так иползут на свет божий... расходы... Тьфу!
-- Я сейчас, -- проговорил Кувалдин, берясь за перо. -- Кончу и тогда...
-- Пиши, пиши... Хорошо, если жена попадется не дьяволица, ну а ежели сатана в юбке? Ежели такая, что по целым дням стрекозит да зудит?.. Взвоешь! Взять хоть тебя к примеру... Пока холост был, на человека похож был, а как женился на своей, и захирел, в меланхолию ударился... Осрамила она тебя н весь город... из дому прогнала... Что ж тут хорошего? И жалеть такую жену нечего...
-- В нашем разрыв я виноват, а не она, -- вздохнул Кувалдин.
-- Оставь, пожалуйста! Знаю я ее! Злющая, своенравная, лукавая! Что ни слово, то жало ядовитое, что ни взгляд, то нож острый... А что в ней, в покойнице, ехидства этого было, так и выразить невозможно!
-- То есть как в покойнице? -- сделал большие глаза Кувалдин.
-- Да нешто я сказал: в покойнице? -- спохватился Пискарев, краснея. -- И вовсе я этого не говорил... Что ты, бог с тобой... Уж и побледнел! Хе-хе... Ухом слушай, а не брюхом!
-- Вы были сегодня у Анюты?
-- Заходил утром... Лежт... Прислугой помыкает... То ей не так подали, другое... Невыносимая женщина! Не понимаю, за что ты и любишь ее, бог с ней совсем... Дал бы бог, развязала бы она тебя, несчастного... Пожил бы ты на свободе, повеселился... на другой бы ожениося... Ну, ну, не буду! Не хмурься! Я ведь так только, по-стариковски... По мне, как знаешь... Хочешь -- люби, хочешь -- не люби, а я вадь так... добра желаючи... Н живет с тобой, знать тебя не хочет... что ж это за жена? Некрасивая, хилая, злонравная... И жалеть не за что... Пущай бы...
-- Легко вы рассуждаете, Аристарх Иваныч! -- вздохнул Кувалдин. -- Любовь -- не волос, не скоро ее вырвешь.
-- Есть за что любить! Акроме ехидства ты от нее ничего не видел. Ты прости меня, старика, а не любил я ее... Видеть не мог! Еду мимо ее квартиры и глаза закрываю, чтобы не увидеть... Бог с ней! Царство ей небесное, вечный покой, но... не любил, грешный человек!
-- Послушайте, Аристарх Иваныч... -- побледнел Кувалдин. -- Вы уже во второй раз проговариваетесь... Умерла она, что ли?
-- То есть кто умерла? Никто не умирал, а только не любил я ее, покойницу... тьфу! то есть не покойницу, а ее... Аннушку-то твою...
-- Да она умерла, что ли? Аристарх Иваныч, не мучайте меня! Вы как-то странно возбуждены, путаетесь... холостую жизнь хвалите... Умерла? Да?
-- Уж так и умерла! -- пробормотал Пискарев, кашляя. -- Как ты, брат, все сразу... А хоть бы и умерла! Все помрем, и ей, стало быть, помирать надо... И ты помрешь, и я...
Глаза Кувалдина покраснели и налились слезами...
-- В котором часу? -- спросил он тихо.
-- Ни в котором... Уж ты и рюмзаешь! Да не умерла она! Кто тебе сказал, что она померлк?
-- Аристарх Иваныч, я... я прошу вас. Не щадите меня!
-- С тобой, брат, и говорить нельзя, словно ты маленький. Ведь не говорил же я тебе, что она преставилась? Ведь не говорил? Чего же слюни распускаешь? Поди, полюбуйся -- живехонька! Когда заходил к ней, с теткой бранилась... Тут отец Матвей панихиду служит, а она на весь дом орет.
-- Какаю панихиду? Зачем ее служить?
-- Панихиду-то? Да так... словнок ак бы вместо молебствия. То есть... никакой панихиды не было, а что-то такое... ничего не было.
Аристарх Иваныч звпутался, встал и, отвернувшись к окну, начал кашлять.
-- Кашель у меня, братец... Не знаю, где простудился...
Кувалдин тоже поднялся и нервно заходил около стола.
-- Морочите вы меня, -- сказал он, теребя дрожащими руками свою бородку. -- Теперь понятно... все понятно. И не знаю, к чему вся эта дипломатия! Почему же сразу не говорить? Умерла ведь?
-- Гм... Как тебе сказать? -- пожал плечами Пискарев. -- Не то чтобы умерла, а так... Ну вот ты уж и плачешь! Все ведь умрем! Не одна она смертная, все на том свете будем! Чем плакать-то при людях, взял бы лучше да помянул! Перекрестился бы!
Полминуты Кувалдин тупо глядел на Пискарева, потом страшно побледнел и, упавши в кресло, залился истерическим плачем... Из-за столов повскакивали его сослуживцы и бросились к нему на помощь. Пискарев почесал затылок и нахмурился.
-- Комиссия с такими господами, ей-богу! -- проворчал он, растопыривая руки. -- Ревет... ну, а отчего ревет, спрашивается? Миша, да ты в своем уме? Миша! -- принялся он толкать Кувалдина. -- Ведь не умерла же еще! Кто тебе сказал, что она умерла? Напротив, доктора говорят, что есть еще надежда! Миша! А Миша! Говорю тебе, что не померла! Хочешь, вместе к ней съездим? Как раз и к панихиде поспеем... то есть, что я? Не к панихиде, а к обеду. Мишенька! уверяю тебя, что еще жива! Накажи меня бог! Лопни мои глаза! Не веришь? В таком разе едем к ней... Назовешь тогда чем хочешь, ежели... И откуда он это выдумал, не понимаю? Сам я сегодня был у покойницы, то есть не у покойницы, а... тьфу!
Полковник махнул рукой, плюнул и вышел из правления. Придя в квартиру покойницы, он повалился на диван и схватил себя за волосы.
-- Ступайте вы к нему сами! -- проговорил он в отчаянии. -- Сами его подготовляйте к известию, а меня уж избавьте! Не желаю-с! Два слова ему только сказал... Чуть только намекнул, поглядите, что с ним делается! Помирает! Без чувств! В другой раз ни за какие коврижки!.. Сами идите!..
О ТОМ, О СЕМ...
Одна из пьес московского драматурга M-да потерпела фиаско на первом же представлении. Прогуливаясь по театральному фойе и сумрачно поглядывая по сторонам, автор спросил встретившегося ему приятеля:
-- Что вы думаете о моей пьесе?
-- Я думаю, -- отвечал приятель, -- что вы гораздо лучше чувствовали бы теперь себя, если бы эта пьеса была написана не вами, а мною.
* * *
Один помещик, зазвав к себе своего старого друга, велел подать полубутылку старого цимлянского...
-- Ну, как ты находишь вино? -- спросил он друга, когда вино было выпито. -- Каков букет, какова крепость! Сейчас видно, что ему пятьдесят лет...
-- Да, -- согласился приятель, косясь на полубуылку, -- только оно слишком мало для своих лет...
* * *
Актер пристает к своему антрепренеру, моля о выдаче жалованья и грозя в противном случае умереть с голодухи.
-- Полноте, батеоька, вратл-то... -- говорит антрепренер. -- По вашим розовым, пухлым щекам не видать, чтоб вы с голоду дохли...
-- Да что вы на лицо-то глядите! Лицо-то ведь не мое, а хозяйкино! Хозяйка кормит меня в кредит!
* * *
Одному офицеру под Севастополем лопнувшей гранатой оторвало ногу. Он не пал духом и стал носить искусственную конечность. В минувшую русско-турецкую кампанию во время взятия Плевны ему оторвало другую ногу. Бросившиеся к нему на помощь солдаты и офицеры были крайне озадачены его спокойным видом...
-- Вот дураки-то! -- смеялся он. -- Только заряд потеряли даром... Того не знают, что у меня в обозе есть еще пара хороших ног!
УГРОЗА
У одного барина украли лошадь. На другой же день во всех газетах было напечатано следующее объявление: "Если лошадь не будет мне возвращена, то необходимость заставит меня прибегнуть к тем крайним мерам, к которым когда-то в подобном же случае прибег мой отец". Угроза подействовала. Вор, не зная, чего бояться, но предполагая нечто необыкновенно страшное, испугался и тайком возвратил лошадь. Барин, обрадованный таким исходом дела, признавался своим приятелям, что он очень счастлив тем, что ему не понадобилось последоввать примеру своего отца.
-- Что же, однако, сделал ваш отец? -- спрросили его.
-- Вы спрашиваете, что сделал мой отец? Извольте, я вам скажу... Когда на постоялом дворе у него украли лошадь, он надел седло себе на спину и вернулся домой пешком. Клянусь, я сделал бы то же самое, если бы вор не был так добр и обязателен!
ФИНТИФЛЮШКИ
Один российский самодур, некий граф Рубец-Откачалов, ужасно кичился древностью своего рода и доказывал, что род его принадлежит к самым древним... Не довольствуясь историческими данными и всем тем, что он знал о своих предках, он откопал где-то два старых, завалящих портрета, изображавших мужчину и женщину, и под одним велел подписать: "Адам Рубец-Откачалов", под другим -- "Ева Рубец-Откачалова"...
* * *
Другого графа, возведенного в графское достоинство за свои личные заслуги, спросили, почему на его карете нет герба.
-- А потому, -- отввечал он, -- что моя карета гораздо старее моего графства...
* * *
Управляющий имениями одного помещика доложил своему барину, что на его знмлях охотятся соседи, и просил разрешения не дозволять больше подобного своевольства...
-- Оставь, братец! -- махнул рукой помещик. -- Мне много приятнее иметь друзей, нежели зайцев.
* * *
Очень рассеянный, но любивший давать отеческие советы, мировой судья спросил однажды у судившегося у него вора:
-- Как это вы решились на воровство?
-- С голода, ваше высокородие! Голод ведь и волка из лесу гонит!
-- Напрасно, он должен работать! -- строго заметил судья.
* * *
Прокурор окружного суда, узнав в одном из подсудимых своего товарища по школе, спросил его между прочим, не знает ли он, что сталось и с остальными его товарищами?
-- Исключая вас и меня, все в арестантских ротах, -- отвечал подсудимый.
Страница 49 из 49
Следующая страница
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 49]
