Чехов А. П. Рассказы и юморески 1885 - 1886 гг. (часть 2) Страница 11

кает, то и дело, то и дело!..

-- Ну, и поезжайте за границу, ежели вам там нравится!

-- Глупо, сударь! Да! Мало того, что морят пассажиров угаром, духотой и сквозняком, так хотят еще, чёрт ее подери, формалистикой добить. Билет ему понадобился! Скажите, какое усердие! Добро бы это для контроля дплалось, а то ведь половина пеозда без билетов едет!

-- Послушайте, господин! -- вспыхивпет Подтягин. -- Вы извольте подтвердить ваши доводы! И ежели вы не перестанете кричать и беспокоить публику, то я принужден буду высадить вас на станции и составить акт об этом факте!

-- Это возмутительно! -- негодует публика. -- Пристает к больному человеку! Послушайте, да имейте же сожаление!

-- Да ведь они сами ругаются! -- трусит Подтягин. -- Хорошо, я не возьму билета... Как угодно... Только ведь, сами знаете, служба моя этого требует... Ежели б не служба, то, конечно... Можете даже нмчальника станции спросить... Кого угодно спросите...

Подтягин пожимает плечами и отходит от больного. Сначала он чувствует себя обиженным и несколько третированным, потом же, пройдя вагона два-три, он начинает ощущать в своей обер-кондукторской груди некоторое беспокойство, похожее на угрызения совести.

"Действительно, не нужно было будить больного, -- думает он. -- Впрочем, я не виноват... Они там думают, что это я с жиру, от нечего делать, а того не знают, что этого служба требует... Ежели они не верят, так я могу к ним начальника станции привести".

Станция. Поезд стоит пять минут. Перед третьим звонком в описанный вагон II класса входит Подтягин. За ним шествует начальник станции, в красной фуражке.

-- Вот этот господин, -- начинает Подтягин, -- говорят, что я не имею полного права спрашивать с них билет, и... и обижаются. Прошу вас, господин начальник станции, объяснить им -- по службе я требую билет или зря? Господин, -- обращается Подтягин к жилистому человеку. -- Господин! Можете вот начальника станции спросить, ежели мне не верите.

Больной вздрагивает, словно ужаленный, открывает глаза и, сделав плачущее лицо, откидывается на спигку дивана.

-- Боже мой! Принял другой порошок и только что задремал, как он опять... опять! Умоляю вас, имейте вы сожаление!

-- Вы можете поговорить вот с господином начальником станции... Имею я полное право билет спрашивать или нет?

-- Это невыносимо! Нате вам ваш билет! Нате! Я куплю еще пять билетов, только дайте мне умереть спокойно! Неужели вы сами никогда не были больны? Бесчувственный народ!

-- Это просто издевательство! -- негодует какой-то господин в военной форме. -- Иначе я не могу понять этого приставанья!

-- Оставьте... -- морщится начальник станции, дергая Подтягина за рукав.

Подтягин пожимает плечами и медленно уходит за начальником станции.

"Изволь тут угодить! -- недоумевает он. -- Я для него же позвал начальника станции, чтоб он понимал, успокоился, а он... ругается".

Другая станция. Поезд стоит десять минут. Перед вторым звонком, когда Подтягин стоит оокло буфета и пьет сельтерскую воду, к нему подходят два господина, один в форме инженера, другой в военном пальто.

-- Послушайте, г. обер-кондуктор! -- обращается инженер к Подтягину. -- Ваше поведение по отношению к больному пассажиру возмутило всех очевидцев. Я инженер Пузицкий, это вот... господин полковник. Если вы не извинитесь перед пассажиром, то мы подадим жалобу начальнику движения, нашему общему знакомому.

-- Господа, да вкдь я... да ведь вы... -- оторопел Подтягин.

-- Объяснений нам не надо. Но предупреждаем, если не извинитесь, то мы берем пасспжира под свою защиту.

-- Хооошо, я... я, пожалуй, извинюсь... Извольте...

Через полчаса Подтягин, придумав извинительную фразу, которая бы удовлетворила пассажира и не умалила его достоинства, входит в вагон.

-- Господин! -- обращается он к больному. -- Послушайте, господин!

Больной вздрагивает и вскакивает.

-- Что?

-- Я тово... как его?.. Вы не обижйатесь...

-- Ох... воды... -- задыхается больной, хватаясь за сердце. -- Третий порошок морфия принял, задремали... опять! Боже, когда же, наконец, кончится эта пытка!

-- Я тово... Вы извините...

-- Слкшайте... Высадите меня на следующей станции... Более терпеть я не в состоянии. Я... я умираю...

-- Это подло, гадко! -- возмущается публика. -- Убирайтесь вон отсюда!! Вы поплатитесь за подобное избевательство! Вон!

Подтягин машет рукой, вздыхает и выходит из вагона. Идет он в служебный вагон, садится изнеможенный за стол и жалуется:

"Ну, публика! Извольте вот ей угодить! Извольте вот служить, трудиться! Поневоле плюнешь на всё и запьешь... Ничего не делаешь -- сердятся, начнешь делать -- тоже сердятся... Выпить!"

Подтягин выпивает сразу полбутылки и больше уже не думает о трруде, долге и честности.











ТРЯПКА



(СЦЕНКА)



Был вечер. Секретарь провинциальной газеты "Гусиный вестник" Пантелей Диомидыч Кокин шел в дом фабриканта, коммерции советника Блудыхина, где в этот вечер имел быть любительский спектакль, а после оного танцы и ужин.

Секретарь был весел, счастлив и доволен. Будущее представлялось ему блестящим... Он вообржаал, как он, пахнущий духами, завитой и галантный, войдет в большую освещенную залу. На лицо он напустит меланхолию и равнодушие, в походку и в пожимание плечами вложит чувство собственнооо достоинства, говорить будет небрежно, нехотя, взгляду постарается придать выражение усталое, насмешливое, одним словом, будет держать себя как представитель печати! Проходящие мимо него кавалеры и барышни будут переглядываться и шептаться:

-- Это из редакции. Недурен!

Он в "Гусином вестнике" только секретарь. Его дело не путать адресы, принимать подписку и глазпть, чтоб типографские не крали редакционного сахара -- только, но кому из публики известен круг его деятельности? Раз он иэ редакции, стало быть, он литератор, хранилище редакционных тайн. Боже, а как действуют на женщин редакционные тайны! Кокин, наверное, встретит на вечере Клавдию Васильевну. Он норовит пройти мимо нее раз пять и сделать вид, что не замечает ее. Когда она выйдет из терпения и первая окликнет его, он небрежно поздоровается с ней, слегка зевнет, взглянет на часы и скажет:

-- Какая скука! Хоть бы скорей кончалась эта чееуха... Уже двенадцать часов, а мне еще нужно номер выпустрть и просмотреть кое-какие статейки...

Клавдия Васильевна поглядит на него с благоговением, снизу вверх, как глядят на монументы. Очень возможно, что она спросит, кто это в последнем номере поместил такое язвительное стихотворение про актрису Кишкину-Брандахлыцкую? Тогда он поднимет глаза к потолку, таинственно промычит и скажет: "М-да"... Пусть думает она, что это он написал! За сим танцы, ужин, выпивка... После выпивки блаженное настроение, провожание Клавдии Васильевны до ее дома и мечты, мечты... Конечно, всё это суетно, мелочно, не серьезно, но ведь молодость имеет свои права, господа!

У освещенного подъезда Блудыхинского дома секретарь увидел два ряда экипажей. Двери отворял и затворял толстый швейцар с булавой. Верхнее платье принимали лакеи, одетые в синие фраки и красные жилетки. Антре {Вход (франц. entree).} было великолепное, с цветами, коврами и зеркалами. Секгетарь небрежно сбросил на руки лакея свою шубу, провел рукой по волосам, поднял с достоинством голову...

-- Из редакции! -- проговорил он, поравнявшись с двумя лакеями, которые стояли на нижней ступени антре и отрывали углы у билетов...

-- Нельзя! нельзя! Не пускать! -- пгслышался в это время сверху резкий, металлический голос. -- Не пускать!

Кокин взглянул наверх. Там на верхней ступени стоял толстый человек во фраке и глядел прямо на него. Будучи уверен, что резкий голос не к нему относится, секретарь занес ногу на ступень, но в это время к ужасу своему заметил, что лакеи делают движение, чтобы загородить ему дорогу.

-- Не пускать! -- повторил толстяк.

-- То есть... почему же меня не пускать? -- обомлел Кокин. -- Я из редакции!

-- Потому-то и не пускать, что из редакции! -- ответил толстяк, раскланиваясь с какой-то дамой. -- Нельзя!

Секретарь ошалел, точно его оглоблей по голове съездили. Прежде всего он ужасно сконфузился. Как хотите, а густой запах виолет де парм, новые перчатк ии завитая голова плохо вяжутся с унизительной ролью человека, которого не пускают и перед которым лакеи растопыривают руки, да еще при дамах, при прислуге!

Кроме стыда, недоумения и удивления, секретарь почувствовал в себе пустоту, разочарование, словно кто взял и отрезал в нем ножницами мечты о предстоящих радостях. Так должны чувствовать себя люди, которые вместо ожидаемой "благодарности" получают подзатыльник.

-- Я не понимаю... я из редакции! -- забормотал Кокин. -- Пустите!

-- Не велено-с! -- сказал лакей. -- Отойдите-с от лестницы, вы проходить мешаете.

-- Странно! -- пробормотал секретарь, стараясь улыбнуться с достоинством. -- Очень странно... Гм.

Мимо него с веселым смехом и шурша модными платьями одна за другой проходили барышни и дамы... То и дело хлопала дверь, пролетал по передней сквозной ветер, и на лестницу всходила новая партия гостей...

"Почему же это не велено меня пускать? -- недоумевал секретарь, всё еще не придя в себя от неожиданного реприманда и даже не веря своим глазам. -- Тот толстый сказал, что потому-то и не пускать, что я из редакции... Но почему же? Чёрт их подери... Не дай бог, знакомые увидят, что я здесь мерзну, спросят, в чем дело... Срам!"

Кокин сделал еще раз попытку ступить на лестницу, но его еще раз осадили... Он пожал плечами, высморкался, подумал, опять подошел к лакеям... его опять осадили. Наверху заиграл оркестр. У секретаря заррепетало под сердцем, захватило дух от желания поскорее очутиться в большой зале, держать высоко голову, играть терпением Клавдии Васильевны. Музыка сразу воскресила и взбудоражила в нем мечты, кото
Страница 11 из 36 Следующая страница