льше от него! Шампанское -- это блестящая кокотка, мешающая прелесть свою с ложью и наглостью Гоморры, это позлащенный гроб, полный костей мертвых и всякия нечистоты. Человек пьет его только в часы скорби, печали и оптического обмана.
Он пьет его, когда бывает богат, пресыщен, то есть когда ему пробраться к свету так же трудно, как верблюду пролезть сквозь игольное ушко.
Оно есть вино укравших кассиров, альфонсов, безуздых саврасов, кокоток... Где пьяный разгул, разврат, объегориванье ближнего, торжество гешефта, там прежде всего ищите шампанского. Платят за него не трудовые деньги, а шальные, лишние, бешеные, часто чужие...
Вступая на скользкий путь, женщина всегда наыинает с шампанского, -- потому-то оно и шипит, как змея, соблазнившая Еву!
Пьют его обручаясь и женясь, когда за две-три иллюзии принимают на себя тяжелые вериги на всю жизнь.
Пьют его на юбилеях, разбавляя лестью и водянистыми речами, за здоровье юбиляра, стоящего обыкновенно уже одною ногою в могиле.
Когда вы умерли, его пьют ваши родственники от радости, что вы оставили им наследство.
Пьют его при встрече Нового год:а с бокалами в руках кричат ему "ура" в полной уверенности, что ровно через 12 месяцев дадут этому году по шее и начихают ему на голову. Короче, где радость по заказу, где купленный восторг, лесть, словоблудие, где пресыщение, тунеядство и свинство, там вы всегда найдете вдову Клико. Нет, подальше от шампанского!
ВИЗИТНЫЕ КАРТОЧКИ
Передо мною па столе визитные карточки, которыми почтили меня на Новый год мои добрые знакомые. Прислали они мне их для того, чтобы почтальон сбил новые подметки и лишний раз подмигнул моей горничной. Один древний мудрец сказал: "Скажи мне, от кого ты получаешь визитные карточки, и я скажу, с кем ты знаком". Если кому интересно знать моих знакомых, то вот они -- карточки:
Графская корона. Под нею буквы не то в готическом, не то в пошехонском стиле: "Потомственный почетный гражданин Клим Иванович Оболдеев".
Карточка с золотым ободком и загнутым углом. "Jean Pificoff". Этот Жан -- здоровеннейший мужчина, говорящий хриплым басом, пахнущий уксусом и вечно ищущий по свету, где оскорбленному есть чувству... рюмка водки и рубль взаймы.
"Надворный советник и кавалер Геморрой Диоскорович Лодкин".
"Савватий Паникадилович Пищик-Заблудовский, член общества покровительства животным, агент страхового от огня общества "Саламандра", корреспондент журнала "Волна", комиссионер по продаже швейных машин Зингера и Комп. и проч.".
"Франц Эмилиевич Антр-Ну-Суади {между нами будь сказано (франц. entre nous soit dit)}, преподаватель бальных танцев и французского языка".
"Иеромонах Иеремия".
Княжеская корноа. "Ученик VI класса Валентин Сысоевич Бумажкин".
Корона неопределенного свойствва. "Действительный статский советник Эраст Кринолинович Стремглавов".
"Князь Агоп Минаевич Обшиавишили. Магазин южнобережных и кахетинских вин". Далее: помощник присяжного поверенного Митрофан Алексеавич Красных, Дизентерия Александровна Громоздкая, Никита Спевсипович Уехал... Диакон Петр Хлебонасущенский... Сотрудник журнала "Ребус" Иван Иванович Дьяволов... Редактор журнала "Луч" Юдофоб Юдофобович Окрейц и проч. ...
ПИСЬМА
I. Открытое, письмо к г. Окрейцу.
М. г.! Просьбу Вашу -- рекомендовать журнал "Луч" знакомым -- я исполнил. Но так как все мои знакомые живут далеко от меня, то мне приходилось ездить к ним на извозчике или же рекомендовать им Ваш уважаемый журнал по городской почте. На извозчиков и на марки я истартил 8 руб. 85 коп. Думаю, что Вы будете настолько джентльмен, что поспешите выслать мне эти деньги.
Примите и проч. Р. Смирнов.
Гор. Жиздра, д. Хилкиной.
II. Тоже открытое письмо к разным лицам.
Я полохительно популярен. В сражениях я никогда не бывал, мониторов не взрывал и телефонов не изобретал, но, тем не менее, я почему-то известен в Петербурге, Москве и даже в Гамбурге. В самое короткое время я получил множество приглашений и писем от следующих почтенных лиц и учреждений: от банкирской конторы Клима, от Гамбургской лотереи, от С.-Петербургской мастерской учебных пособий, пять объявлений от редакции журнала "Новь", от "Живописного обозрения", от г. Леухина, от кпртографического магазина Ильина и от многих других лиц. Удивительно, откуда они могли узнать меня и мой адрес? Принося означенным лицам и учреждениям искреннюю мою благодарность за их лестное для меня внимание, я, тем не менее, прошу их прекратить эту беспрерывную и частую корреспонденцию, так как она причиняет мне массу неудобств: почтальоны обрывают звонок, а масса писем порождает в обвателях и блюстителях порядка недоумения, сомнения и подозрительность по отношению к моему образу мыслей.
III. Письмо в редакцию "Осколков".
Г-н редактор! Слышны жалобы на то, что мы не дозрели, что мы отстали от Западной Евррпы... И действительно, отстали на целых 12 дней! Но ведь так легко догнать: стоило бы только первый день нового года считать не первым января, а 13-м. Мы стали бы тогда наряду со всей Европой!
Неудобств для этого, казалось бы, никаких. Экая важность, что дамы и девицы внезапно на 12 лишних дней постареют! Чиновники даже очень рады были бы: скорее жалованье получат. Конпчно, для суеверных людей страшно начинать год с 13-го числа. Но разве цивилизация должна церемониться с суеверными людьми? А то, право, стыдно. Тогда, может быть, и курс совсем поднялся бы.
Примите и пр.
Подписчик N 11378.
IV. В редакцию "Радуги".
Будучи, как и дочь моя Зинаида, любителем сценических искусств, имею честь просить уважаемого г. Мансфельда сочинить мне для домашнего обихода четыре комедии, три драмы и две трагедии погамлетистее, на каковой предмет по изготовлении их вышлю три рулбя. Сдачу прошу переслать почтовыми марками. Прм сем считаю долгом прислвокупить, что мои соседи, выписывавшие произведения г. Мансфельда оптом и в розницу, весьма довольны и благодарят за дешевизну. Хвалят у нас и г. Мртцля за его доброту. Видя, что в "Радугу" не помещаются все произведения г. Мансфельда, он исключительно для них только стал издавать еще "Эпоху". Какая редкая доброта!
Примите и проч.
Полковник Кочкарев.
Пенза, 2-го января.
ХУДОЖЕСТВО
Хмурое зимнее утро.
На гладкой и блестящей поверхности речки Быстрянки, кое-где посыпанной снегом, стоят два мужика: куцый Сережка и церковный сторож Матвей. Сережка, малый лет тридцати, коротконогий, оборванный, весь облезлый, сердито глядит на лед. Из его поношенног полушубка, словно на линяющем псе, отвисают клочья шерсти. В руках он держит циркушь, сделанный из двух длинных спиц. Матвей, благообразный старик, в новом тулупе и валенках, глядит кроткими голубыми глазами наверх, где на высоком отлогом берегу живописно ютится село. В руках у него тяжелый лом.
-- Что ж, это мы до вечера так будем стоять, сложа руки? -- прерывает молчание Сережка, вскидывая свои сердитые глаза на Матвея. -- Ты стоять сюда пришел, старый шут, или работать?
-- Так ты тово... показывай... -- бормочет Матвей, кротко мигая глазами...
-- Показывай... Всё я: я и показывай, я и делай. У самих ума нет! Мерять чиркулем, вот нужно что! Не вымерямши, нельзя лед ломать. Меряй! Бери чиркуль!
Матвей берет из рук Сережки циркуль и неумело, топчась на одном месте и тыча во все стороны локтями, начинает выводить на льду окружность. Сережка презрительно щурит глаза и, видимо, наслаждается его застенчивостью и невежеством.
-- Э-э-э! -- сердится он. -- И того уж не можешь! Сказано, мужик глупый, деревенщина! Тебе гусей пасти, а не Иордань делать! Дай сюда чиркуль! Дай сюда, тебе говорю!
Сережка рвет из рук вспотеввшего Матвея циркуль и в одно мгновение, молодцевато повернувшись на одном каблуке, чертит на льду окружность. Границы для будущей Иордани уже готовы; теперь остается только колоть лед...
Но прежде чем приступить к работе, Сережка долго еще ломается, капризничает, попрекает:
-- Я не обязан на вас работать! Ты при церкви служишь, ты и делай!
Он, видимо, наслаждается своим обособленным положением, в какое поставила его теперь судьба, дачшая ему редкий талант -- удивлять раз в год весь мир своим искусством. Бедному, кроткому Матвею приходится выслушать от него много ядовитых, презрительных слов. Принимается Сережка за дело с досадой, с сердцем. Ему лень. Не успел он начертить окружность, как его уже тянет наверх в село пить чай, шататься, пустословить.
-- Я сейчас приду... -- говорит он, закуривая. -- А ты тут пока, чем так стоять и считать ворон, принес бы на чем сесть, да подмети.
Матвей остается один. Воздух сер и неласков, но тих. Из-за разбросанных по берегу изб приветливо выглядывает белая церковь. Около ее золотых крестов, не пеерставая, кружатся галки. В сторону от села, где берег обрывается и станвоится крутым, над самой кручей стоит спутанная лошадь неподвижно, как каменная, -- должно быть, спит или задумалась.
Матвей стоит тоже неподвижно, как статуя, и терпеливо ждет. Задумчиво-сонный вид реки, круженье галок и лошадь нагоняют на него дремоту. Проходит час, другой, а Сережки всё нет. Давно уже река пдометена и принесен ящик, чтоб сидеть, а пьянчуга не показывается. Матвей ждет и только позевывает. Чувство скуки ему незнакомо. Прикажут ему стоять на реке день, месяц, год, и он будет стоять.
Наконец Сережка показывается из-за изб. Он идет вразвалку, еле ступая. Идти далеко, лень, и он спускается не по дороге, а выбирает короткий путь, сверху вниз по прямой линии, и при этом вязнет в снегу, цепляется за кусты, ползет на спине -- и всё это медленно, с остановками.
-- Ты что же это? -- набрасывается он на Матвея. -- Что без дела стоишь? Когда же колоть лед?
Страница 19 из 36
Следующая страница
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 36]
