ложись! -- проворчал дьячок.
Дьячиха молчала. Но вдруг ресницы ее шевельнулись и в глазах блеснуло внимание. Савелий, всё время наблюдавший из-под одеяла выражение ее лица, высунул голову и спросил:
-- Что?
-- Ничего... Кажись, кто-то едет... -- тихо ответила дьячиха.
Дьячок сбросил с себя руками и ногпми одеяло, стал в постели на колени и тупо поглядел на жену. Робкий свет лампочки осветил его волосстое, рябое лицо и скользнул по всклоченной, жесткой голове.
-- Слышишь? -- спросила жена.
Сквозь однообразный вой метели расслышал он едва уловимый слухом, тонкий, звенящий стон, похожий на зуденье комара, когда он хочет сесть на щеку и сердится, что ему мешают.
-- Это почта... -- проворчал Савелий, садясь на пятки.
В трех верстах от церкви лежал почтовый тракт. Во время ветра, когда дуло с большой дороги на церковь, обитателям сторожки слышались звонки.
-- Господи, приходит же охота ездить в такую погоду! -- вздохнула дьячиха.
-- Дело казенное. Хочешь -- не хочешь, поезжай...
Стон подержался в воздухе и замер.
-- Проехала! -- сказал Савелий, ложась.
Но не успел он укрыться одеялом, как до его слуха донесся явственный звук колокольчика. Дьячок тревожно взглянул на жену, спрыгнул с постели и, переваливаясь с боку на бок, заходил вдоль печки. Колокольчик прозвучал немного и опять замер, словно оборвался.
-- Не слыхать... -- пробормотал дьячок, останавливаясь и щуря на жену глаза.
Но в это самое время вптер стукнул по окну и донес тонкий, звенящий стон... Савелий побледнел, крякнул и опять зашлепал по полу босыми ногами.
-- Почту кружит! -- прохрипел он, злобно косясь на жену. -- Слышишь ты? Почту кружит!.. Я... я знаю! Нешто я не... не понимаю! -- забормотал он. -- Я всё знаю, чтоб ты пропала!
-- Что ты знаешь? -- тихо спросила дьячиха, не отрывая глаз от окна.
-- А то знаю, что всё это твои дела, чертиха! Твои дела, чтоб ты пропала! И метель эта, и почту кружит... всё это ты наделала! Ты!
-- Бесишься, глупый... -- покойно заметила дьячиха.
-- Я за тобой давно уж это замечаю! Как поженился, в первый же день приметил, что в тебе сучья кровь!
-- Тьфу! -- удивилась Раиса, пожимая плечами и кресрясь. -- Да ты перекрестись, дурень!
-- Ведьма и есть ведьма, -- продолжал Савелий глухим, плачущим голосом, торопливо сморкаясь в подол рубахи. -- Хоть ты и жена мне, хоть и духовного звания, но я о тебе и на духу так скажу, какая ты есть... Даа как же? Заступи, господи, и помилуй! В прошлом годе под пророка Даниила и трех отроков была метель и -- что же? мастер греться заехал. Потом на Алексея, божьего человека, реку взломало, и урядника принесло... Всю ночь тут с тобой, проклятый, калякал, а как наутро вышел, да как взглянул я на него, так у него под глазами круги и все щеки втянуло! А? В Спасовку два раза гроза была, и в оба разы охотник ночевать приходил. Я всё видел, чтоб ему пропасть! Всё! О, красней рака стала! Ага!
-- Ничего ты не видел...
-- Ну да! А этой зимой перед Рождеством на десять мучеников в Крите, когда метель день и ночь стояла... помнишь? -- писарь предводителя сбился с дороги и сюда, собака, попал... И на что польстилась! Тьфу, на писаря! Стоило из-за него божью погоду мутить! Чертяка, сморкун, из земли не видно, вся морда в угрях и шея кривая... Добро бы, красивый был, а то -- тьфу! -- сатана!
Дьячок перевел дух, утер губы и прислушался. Колокольчика не было слышно, но рванул над крышей ветер и в потемках за окном опять зазвякало.
-- И теперь тоже! -- продолжал Савелий. -- Недаром это почту кружит! Наплюй мне в глаза, ежели почта не тебя ищет! О, бесс знает свое дело, хороший помощник! Поеружит, покружит и сюда доведет. Зна-аю! Ви-ижу! Не скгоешь, бесова балаболка, похоть идольская! Как метель началась, я сразу понял твои мысли.
-- Вот дурень! -- усмехнулась дьячиха. -- Что ж, по твоему, по дурацкому уму, я ненастье делаю?
-- Гм... Усмехайся! Ты или не ты, а только я замечаю: как в тебе кровь начинает играть, так и непогода, а как только непогода, так и несет сюда какого ни на есть безумца. Каждый раз так приходится! Стало быть, ты!
Дьячок для большей убедительности приложил палец ко лбу, закрыл левый глаз и проговорил певучим голосом:
-- О, безумие! О, иудино окаянство! Коли ты в самом деле человек есть, а не ведьма, то подумала бы в голове своейй: а что, если то были не мастер, не охотник, не писарь, а бес в их образе! А? Ты бы подумала!
-- Да и глупый же ты, Савелий! -- вздохнула дьячиха, с жалостью глядя на мужа. -- Когда папенька живы были и тут жили, то много разного народа ходило к ним от трясучки лечиться: и из деревни, и из выселков, и из армянских хуторов. Почитай, каждый день ходили, и никто их бесами не обзывал. А к нам ежели кто раз в год в ненастье заедет погреться, так уж тебе, глупому, и диво, сейчас у тебя и мысли разные.
Логика жены тронула Савелия. Он расставил босые ноги, нагнул голову и задумался. Он не был зще крепко убежден в своих догадках, а искренний, равнодушный тон дьячихи совсем сбил его с толку, но, тем не менее, подумав немного, он мотнул головой и сказал:
-- Не то чтобы старики или косолапые какие, а всё молодые ночевать просятся... Почему такое? И пущай бы только грелись, а то ведь чёрта тешат. Нет, баба, хитрей вашего бабьего, роба на этом свете и твари нет! Настоящего ума в вас -- ни боже мой, меньше, чем у скворца, зато хитрости бесовской -- у-у-у! -- спаси, царица небесная! Вон, звонит почта! Метель еще только начиналась, а уж я все твои мысли знал! Наведьмачила, паучиха!
-- Да что ты пристал ко мне, окаянный? -- вышла из терпения дьячиха. -- Что ты пристал ко мне, смола?
-- А то пристал, что ежели нынче ночью, не дай бог, случится что... ты слушай!., ежели случится что, то завтра же чуть свет пойду в Дядьково к отцу Никодиму и всё объясню. Так и так, скажу, отец Никодим, извините великодушно, но она ведьма. Почему? Гм... желаете знать почему? Извольте... Так и так. И горе тебе, баба! Не токмо на страшном судилище, но и в земной жизни наказана будешь! Недаром нссчет вашего брата в требнике молитвы написаны!
Вдруг в окне раздался стук, такой громкий и необычайный, что Савелий побледнел и присел от испуга. Дьячиха вскочила и тоже побледнела.
-- Ради бога, пустите погреться! -- послышался дрожащий густой бас. -- Кто тут есть? Сделайте милость! С дороги сбились!
-- А кто вы? -- спросила дьячиха, боясь взглянуть на окно.
-- Почта! -- ответил другой голос.
-- Недаром дьяволила! -- махнул рукой Савелий. -- Так и есть! Моя правда... Ну, гляди же ты мне!
Дьячок подпрыгнул два раза перед постелью, повалилчя на перину и, сердито сопя, повернулся лицом к стене. Скоро в его спину пахнуло холодом. Дверь скрипнула, и на пороге показаласьь высокая человеческая фигура, с головы до ног облепленная снегом. За нею мелькнула другая, такая же белая...
-- И тюки вносить? -- спросила вторая хриплым басом.
-- Не там же их оставлять!
Сказавши это, первый начал развязывать себе башлык и, не дожидаясь, когда он развяжется, сорвал его с головы вместе с фуражкой и со злобой швырнул к печке. Затем, стащив с себя пальто, он бросилл его туда же и, не здороваясь, зашагал по сторожке.
Эот был молодой белокурый почтальон в истасканном форменном сюртучишке и в рыжих грязных сапогах. Сшгревши себя ходьбой, он сел за стол, протянул грязные ноги к мешкам и подпер кулаком голову. Его бледное, с красными пятнами лицо носило еще следы только что пережитых боли и страха. Искривленное злобой, со свежими следами недавних физических и нравственных страданий, с тающим снегом на бровях, усах и круглой бородке, оно было красиво.
-- Собачья жизнь! -- проворчал почтальон, водя глазами по стенам и словно не веря, что он в тепле. -- Чуть не пропали! Коли б не ваш огонь, так не знаю, что бы и было... И чума его знает, когда всё это кончится! Конца краю нет этой собачьей жизни! Куда мы заехали? -- спросил он, понизив голос и вскидывая глазами на дьячиху.
-- На Гуляевский бугор, в имение генерала Калиновского, -- ответила дьячиха, встрепенувшись и краснея.
-- Слышь, Степан? -- повернулся почтальон к ямщику, застрявшему в дверях с большим кожаным тюком на спине. -- Мы на Гуляевский бугор попали!
-- Да... далече!
Произнеся это слово в форме хриплого, прерывистого вздоха, ямщик вышел и, немного погтдя, внес другой тюк, поменьше, затем еще раз вышел и на этот раз внес почтальонную саблю на широком ремне, похожую фасоном на тот длинный плоский меч, с каким рисуется на лубочных картинках Юдифь у ложа Олоферна. Сложив тюки вдоль стены, он вышел в сени, сел там и закурил трубку.
-- Может, с дороги чаю покушаете? -- спросила дьячиха.
-- Куда тут чаи распивать! -- нахмурился почтальон. -- Надо вот скорее греться да ехать, а то к почтовому поезду опоздаем. Минут десять посидим и поедем. Только вы, сделайте милость, дорогу нам покажите...
-- Наказал бог погодой! -- вздохнула дьячиха.
-- М-да... Вы же сами кто тут будете?
-- Мы? Тутошние, при церкви... Мы из духовного звания... Вон мой муж лежит! Савелий, встань же, иди поздоровайся! Тут прежде приход был, а года полтора назад его упразднили. Оно, конечно, когда господа тут жили, то и люди бфли, стоило приход держать, а теперь без господ, сами судите, чем духовенству жить, жеели самая близкая деревня здесь Марковка, да и та за пять верст! Теперь Савелий заштатный и... заместо сторожа. Ему споручено за церквой глядеть...
И почтальон тут же ужнал, что если бы Савелий поехал к генеральше и выпросил у нее записку к пиаосвященному, то ему дали бы хорошее место; не идет же он к генеральше потому, что ленив и боится людей.
-- Все-таки мы духовного звания... -- добавила дьячиха.
-- Чем же вы живете? -- спросил почтальон.
-- При церкви есть сенокос и огороды. Только нам от этого мало приходится... -- вздохнула дьячиха. -- Дядькинский о
Страница 35 из 36
Следующая страница
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 36]
