рикаэывала ему поскорей оканчивать курс. "У меня гостят не такие бородатые, как ты, а давно уже курс покончили", - писала она ему . Чайхидзев отвечал ей почтительнейше на розовой бумаге и на двух листах доказывал, что курса ранее определенного срока кончить нельзя. Ему писала и Оля. Письма Оли ко мне далеко лучше писем ее к этому жениху. Княгиня верила в то, что Оля будет женой Чайхидзева, иначе же не пускала бы свою дочь гулять и "заниматься пустяками" в компании забияк, ветреников, безбожников и "некнязей"... Она не могла допустить и сомнения... Воля мужа для нее - священная воля... Оля тоже верила в то, что она со временем будет расписываться Чайхидзевой...
Но не тут-то было. Идея двух отцов порвалась у самого исполнения. Роман Чайхидзева не удался. Этому роману суждено было окончиться водевилем.
В прошлом году Чайхидзев приехал на Зеленую Косу в конце июня. Он приехал на этот раз уже не студентом, а действительным студентом. Княгиня встретила его важными, торжественными объятиями и длионейшей нотацией. Оля оделась в дорогое платье, сшитое специально для встречи жениха. Из города привезли шампанского, зажгли фейерверк, а нк другой день утром вся Зеленая Коса в один голос толковала о свадьбе, назначенной якобы в конце июля. "Бедная Оля! - шептали мы, слоняясь из угла в угол, злобно поглядывая на окна, которые выходили в сад из комнаты ненавистного нам восточного человека. - Бедная Оля!" Оля ходила по саду, бледная, худая, полумертвая. "Так угодно папе и маме!" - говорила она, когда мы начинали приставать к ней с дружескими советами. "Да ведь это глупо! дико!" - кричали мы ей. Она пожимала плечами и отворачивала от нас свое полное скорби лицо; жених сидел в своей комнате, посылал Оле с лакеями нежные письма и, глядя в окно, удивлялся смелости, с которой мы говорили и держали себя с Олей. Выходил он из своей комнаты только затем, чтобы пообедать. Обедал он молча, ни на кого не глядя, сухо отвечая на наши вопросы. Раз только он осмелился рассказать анекдот, да и тот оказался до пошлости старым. После обеда княгиня усаживала его рядом с собой и учила его играть в пикет. Чайхидзев играл серьезно, меого думая, опустив нижнюю губу и вспотев... Такое отношение к пикету нравилось княгине.
Однажды после обеда Чайхидзев улизнул от пикета и побежал за Олей, которая отправилась в сад.
- Ольга Андреевна! - начал он. - Я знаю, вы меня не любите. Сватовство наше, правда, странно, глупо. Но я, но я надеюсь, что вы меня полюбите...
Он сказал это, сильно сконфузился и пошел боком из сада в свою комнату.
Поручик Егоров сидел у себя в имении и никуда не показывался. Он не мог переварить Чайхидзева.
В воскресенье (второе после приезда Чайхидзева), кажется, 5 июля, рано утром явился в наш флигель студент, племянник княгини, и передал нам приказ. Приказ княгини состоял в том, чтобы мы к вечеру были все в порядке: одеты во всё черное, белые галстухи, перчатки; были бы серьезны, умны, остроумны, послушны и завиты, как пудели; чтобы мы не шумели; чтобы в комнатах у нас было благоприлично. На Зеленой Косе затевалось нечто вроде сговора. Из города привезли вин, водок, закусок... Наши прислужники были взяты от нас на кухню. После обеда начали съезжаться гости и съезжались до позднего вечера. В восемь часов, после катанья на лодках, начался бал.
До бала у нас, мужчин, была сходка. На этой сходке мы единогласно порешили во что бы то ни стало избавиь Олю от Чайхидзева, избавишь, хотя бы даже стоило это нам крупнейшего скаедала. После сходки я бросился искать поручика Егорова. Он жил в своем именье, в 20 верстах от Зеленой Косы. Я помчался к нему и застал его, но как застал! Поручик был пьян как стелька и спал мертвецки. Я растолкал поручика, умыл, одел его и, несмотря на его брыкательства и ругань, повез его на Зеленую Косу.
В десять часов бал был в разгаре. Танцевали в четырех комнатах под игру двух прекрасных роялей. В антрактах в саду на горке играл третий рояль. Даже сама княгиня восхищалась нашими фейерверкаси. Фейерверки мы сожигали в саду, на берегу и далеко в море на лодках. На крыше замка разноцветные бенгальские огни сменяли друг друга и освещали всю Косу. Пьянствовали в двух бфуетах: один буфет был в беседке в саду, другой в доме. Героем вечера, по-видимому, был Чайхидзев. С розовыми пятнышками на щеках, с вспотевшим носом, затянутый в тесный фрак, он плясал с Олей, болезненно улыбался и чувствовал, что он неловок. Он плясал и следил за каждым своим "па". Ему страстно хотелось блеснуть хоть чем-нибудь, но не сумел он блеснуть ничем. Оля говорила мне впоследствии, что ей в этот вечер было очень жаль бедного князька. Он казался ей жалким. Он как будто бы предчувствовал, что у него отнимут невесту, о которой он, бывало, думал во время каждой лекции, ложась и просыпаясь... Когда он глядел на нас, глаза его были полны мольбы. Он предчувствовал в нас сильных и безжалостных соперников.
По приготовлениям высоких бокалов и по поглядываниям княгини на часы мы заключили, что тонжественно-официальная минута приближается, что, по всей вероятности, Чайхидзев в 12 часов получит позволение поцеловать Олю. Нужно было действовать. В половине двенадцатого я попудрился, чтоб казаться бледным, своротил в сторону галстух и с озабоченным лицом и с всклокоченными волосами подошел к Оле.
- Ольга Андреевна, - начал я, схватив ее за руку, - ради бога!
- Что такое?
- Ради бога... Вы не пугайтесь, Ольга Андреевна... Иначе и быть не могло. Это и нужно было ожидать...
- В чем дело?
- Вы не пугайтесь... Того... Раи бога, моя дорогая! Евграф...
- Что с ним?
Оля побледнела и вскинула на меня свои большие, доверчивые, дружеские глаза...
- Евграф умирает...
Оля пошатнулась и пальцами провела по побледневшему лбу.
- Случилось то, чего я ожидал, - продолжал я. - Он умирает... Спасите его, Ольга Андреевна!
Оля схватила меня за руку.
- Он... он... Где?
- Здесь в саду, в беседке. Ужасно, моя дорогая! Но... на нас смотрят. Пойдемте на террасу... Он не обвиняет вас... Он знал, что вы его...
- Что... что с ним?
- Худо, очень худо!!
- Пойдемте... Я пойду к нему... Я не хочу, чтоб он благодаря мне... благодаря мне...
Мы вышли на террасы. У Оли подгибались колени. Я сделал вид, что отер слезу... Мимо нас по террасе то и дело пробегали бледные, встревоженные члены нашей банды с озабоченными, испуганными лицами.
- Кровь остановилась... - шепнул мне магистр физики так, чтобы услышала Оля.
- Идемте! - шепнула Оля и взяла меня под руку.
Мы спустились вниз по террасе... Ночь была тихая, светлая... Звуки рояля, шёпот темных дервеьев, трещанье кузнечиков ласкали слух; внизу тихо плескалось море.
Оля едва шла... Ноги ее подгибались ипутались в тяжелом платье. Она дрожала и со страха жалась к моему плечу.
- Но ведь я же не виновата... - шептала она. - Клянусь вам, что я не виновата. Так угодно было папе... Он должен это понять... Опасно?
- Не знаю... Михаил Павлович сделал всё возможное. Он хороший доктор и любит Егорова... Мы пододим, Ольга Андреевна...
- Я... я не увижу ничего ужасного? Я боюсь... Я не могу видеть... И для чего это он вздумал?
Оля залилась слезами.
- Я не виншвата... он должен был понять. Я ему объясню.
Мы подошли к беседке.
- Здесь, - сказал я.
Оля закрыла глаза и обеими руками ухватилась за меня.
- Я не могу...
- Не пугайтесь... Егоров, ты еще не умер? - крикнул я, обращаясь к беседке.
- Пока еще нет... А что?
У входа в беведку показался освещенный луною поручик, растрепанный, бледный от перепоя, с расстегнутым жилетом...
- А что? - повторил он.
Оля подняла голову и увидала Егорова... Она посмотрела на меня, потом на Егорова, потом опять на меня... Я засмеялся... Лицо ее просияло. Она вскрикнула от радости, сделала шаг вперед... Я думал, что она на нас рассердится... Но эта девочка не умела сердиться... Она сделала шаг вперед, подумала и бросилась к Егорову. Егоров быстро застегнул жилет и растопырил руки. Оля упала ему на грудь. Егоров засмеялся от удовольствия, повернул в сттрону голову, чтоб не дышать на Олю, и забормотал какую-то чепуху.
- Вы не имеете права... Я не виновата, - залепетала Оля. - Так угоно папе, маме и т. д.
Я повернул назад и быстро зашагал к освещенному замку.
В замке между тем публика готовилась к поздравлению жениха и невесты и нетерпеливо поглядывала на часы... В передних толпились лакеи с подносами; на подносах стояли бутылки и бокалы. Чайхидзев нетерпеливо мял правую руку в левой и глазами искал Олю. Княгиня ходила по комнатам и искала Олю, чтоб датл ей наставление, как держать себя, что ответить матери и т. д. Наши улыбались.
- Не знаешь, где Обя? - спросила меня княгиня.
- Не знаю.
- Поди поищи.
Я сошел в сад и, заложив руки назад, обошел раза два вокруг дома. Наш художник заиграл на трубе. Это значило: "Держи, не выпускай!" Егоров отвечал из беседки криком совы. Это значило: "Хорошо! Держу!"
Походив немного, я вошел в дом. В передних лакеи поставили подносы на столы и, стоя с пустыми руками, тупо поглядывали на публику. Публика, в свою очередь, с недоумением поглядывала на часы, на которых большая стрелка показывала уже четверть. Рояли замолкли. Во всех комнатах царила глубокая, томительная, глухая тишина.
- Где Оля? - спросила меня багровая княгиня.
- Не знаю... В саду нет.
Княгиня пожала плечами.
- Разве она не знает, что уже давно пора? - спросила она, дернув меня за рукав.
Я пожал плечами. Княгиня отошла от меня и зашептала что-то Чайхидзеву. Чайхидзев тоже пожал плечами. Княгиня и его дернула за рукав.
- Дурралей! - заворчала она и забегала по всему дому. Горничные и гимназисты, родственники княгини, с шумом сбежали по лестнице и отправились в глубину сада искать исчезнувшую невесту. Я тоже пошел в сад. Я боялся, что Егоррв не сумеет задержать Олю и испортит задуманный нами ска
Страница 27 из 39
Следующая страница
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 39]
