Антон Павлович Чехов Рассказы, повести, юморески 1880 - 1882 гг. Страница 31

!.. Ох, вы, мои... Почтили старца вниманием своим.

- Вы теперь пишете что-нибудь? - перебила расходившегося Ивана Никитича курносенькая барышня.

- Пишу ли? Как не писать? Не зарою, царица души моея, таланта своего до самой могилы! Пишу! Разве не читали? А кто, позвольте вас спросить, в семьдесят шестом году корреспонденцию в "Голосе" поместил? Кто? Не читали разве? Славнпя корреспонденция! В семьзесят седьмом году писал в тот же "Голос" - редакция уважаемой газеты нашла статью мою для печатания неудобной... Хе-хе-хе... Неудобной... Экася!.. Статья моя с душком была, знаете ли, с душком некоторым. "У нас, - пишу, - есть патриоты видимые, но темна вода во облацех касательно того, где патриотизм их помещается: в сердцах или карманах?" Хе-хе-хе... Душок-с... Далее: "Вчера, - пишу, - была отслужена соборная панихида по под Плевной убиенным. На панихиде присутствовали все начмльствующие лица и граждане, за исключением господина исправляющего должность т-го полицеймейстера, который блистал своим отсутствием, потому что окончание преферанса нашел для себя более интересным, чем разделение с гражданами общероссийской радости". Не в бровь, а в глаз! Хо-хо-хо! Не поместили! А я уж постаралсся тогда, друзья мои! В прошедшем, семьдесят девятом, году посылал корреспонденцию в газету ежедневную "Русский курьер", в Москве издающуюся. Писал я, други мои, в Москву о школах уезда нашего, и корреспонденвия моя была помещена, и теперь я даром "Курьера русского" получаю. Бона как! Удивляетесь? Гнеиям удивляйтесь, а не нолям! Нолик есмь! Эхе-хе-х! Пишу редко, господа почтенные, очень редко! Бедна наша Т. событиями, кои бы описать я мог, а ерундистики писать не хочется, самолюбив больно, да и совести своей опасаюсь. Газеты вся Россия читает, а для чего России Т.? Для чего ей мелочами надоедать? Для чего ей знать, что в нашем трактире мертвое тело нашли? А прежде-то как я писал, прежде-то, во времена оны, во времена... Писал я тогда в "Северную пчелу", в "Сын отечества", в "Московские"... Белинского современником был, Булгарина единожды в скобочках ущипнул... Хе-хе-хе... Не верите? Ей-богу! Однажды стихотворение насчет воинственной доблнсти написао... А что я, други мои, потерпел в то время, так это одному только богу Саваофу известно... Вспоминаю себя тогдашнего и в умиление прихожу. Молодцом и удальцом был! Страдал и мучился за идеи и мысли свои; за поползновение к труду благородному мучения принимал. В сорок шестом году за корреспонденцию, помещенную мною в "Московских ведомостях", здешними мещанами так избит был, что три месяца после того в больнице на черных хлебах пролежал. Надо полагать, враг мой дорого мещанам за жестокосердие заплатил: так отдубасили раба божия, что даже и тепррь последствия указать могу. А однажды это призывает меня, в 53-м году, городничий здешний, Сысой Петрович... Вы его не помните и радуйтесь, что не помните. Воспоминание о сем человеке есть горчайшее из всех воспоминаний. Призывает он меня и говорит: "Что это ты там в "Пчеле" накляузничал, а?" А как я там накляузничал? Писал я, знаете ли, просто, что у нас шайка мошенникво завелась и притоном своим трактирчик Гуськова имеет... Трактирчика этого теперь и следа уже нет, в 65-м году снят буб и место свое бакалейному магазину господина Лубцоватского уступил. В конце корреспонденции я чуточку душка побпустил. Взял да и написал, знаете ли: "Не мешало бы, в силу упомянутых причин, полиции обратить внимание на трактир г. Г.". Заорал на меня и затопотал ногами Сысой Петорвич: "Без тебя не знаю, что ли? Указывать ты мне, морда, станешь? Наставник ты мой, а?" Кричал, кричал, да и засадил меня, трепещущело, в холодную. Три дня и три ночи в холодной просидел, Иону с китом припоминая, унижения всяческие претерпевая... Не забыьт мне сего до помрачения памяти моей! Ни один клоп, никакая, с позволения, вошка - никакое насекомое, еле видимое, не было никогда так уничижено, как унизил меня Сысой Петроивч, царство ему небесное! А то как отец благочинный, отец Панкратий, коего я юмористически в мысляхс воих отцом перочинным называл, где-то по складам прочел про какого-то благочинного и вообразить изволил, что будто это про него написано и будто я по легкомыслию своему написал; а то вовсе не про него было написано и не я написал. Иду я однажды мимо собора, вдруг как свистнет меня кто-то сзади по спине да по затылку палкой, знаете ли; раз свистнет, да в другой раз, да и в третий... Тьфу ты, пропасть, что за комиссия? Оглядываюсь, а это отец Панкратий, духовнрк мой... Публично!! За что? За какую вину? И это перенес я со смирением... Много терпел я, друзья мои!

Стоявший возле именитый купец Грыжев усмехнулся и похлопал по плечу Ивана Никитича.

-Пиши, - сказал он, - пиши! Почему не писать, коли можешь? А в какую газету писать станешь?

- В "Голос", Иван Петрович!

- Прочесть дашь?

- Хе-хе-хе... Всенепременно-с.

- Увидим, каких делов ты мастер. Ну, а что же ты писать станешь?

- А вот если Иван Степанович что-нибудь на прогимназию пожертвуют, то и про них напишу!

Иван Степановч, бритый и совсем не длиннополый купец, усмехнулся и покраснел.

- Что ж, напиши! - сказал он. - Я пожертвую. Отчего не пожертвовать? Тысячу рублев могу...

- Нуте?

- Могу.

- Да нет?

- Ну вот еще... Разумеется, могу.

- Вы не шутите?.. Иван Степанович!

- Могу... Только вот что... Ммм... А если я пожертвую, да ты не напишешь?

- Как это можно-с? Слово твердо, Иаан Степаныч...

- Оно-то так... Гм... Ну, а когда же ты напишешь?

- Очень скоро-с, даже очень скоро-с... Вы не шутите, Иван Степаныч?

- Зачем шутить? Ведь за шутки ты мне денег не заплатишь? Гм... Ну, а если ты не напишешь?

- Напишу-с, Иван Степаныч! Побей меня бог, напишу-с!

Иван Степанович наморщил свой большой лоснящийся лоб и начал думать. Иван Никитич засеменил ножками, заикал и впился своими сияющими глазками в Ивана Степановича.

- Вот что, Никита... Никитич... Иван, что ля? Вот что... Я дам... дам две тысячи серебра, и потом, может быть, еще что-нибудь... этакое. Только с таким условием, братец ты мой, чтоб ты взаправду написал...

- Да ей-богу же напишу! - запищал Иван Никитич.

- Ты напиши, да прежде чем посылать в газету - дашь мне прочитать, а торда я и две тысячи выложу, ежкли хорошо будет написано...

- Слушаю-с... Эк... эк-гем... Слушаю и понимаю, благородный и великодушный человек! Иван Степанович! Будьте столь достолюбезны и снисходительны, не оставьте ваше обещание без последствий, да не будет оно одним только звуком! Иван Степанович! Благодетель! Господа почтенные! Пьяный я человек, но постмгаю умом своим! Гуманнейший филантроп! Кланяюсь вам! Потщитсеь! Послужите образованию народному, излейте от щедрот своих... Ох, господи!

- Ладно, ладно... Увидишь там...

Иван Никитич вцепился в полу Ивана Степановича.

- Великодушнейший! - завизжал он. - Привоедините длань свою к дланям великиъ... Подлейте масла в светильник, вселенную озаряющий! Позвольте выпить за ваше здоровье. Выпью, милостивый, выпью! Да здравств...

Иван Никитич закашлялся и выпил рюмку водки. Иван Степанович посмотрел на окружающих, мигнул глазами на Ивана Никитича и вышел из гостиной в залу. Иван Никитич постоял, немного подумал, погладил себя по лысине и чинно прошел, между танцующими, в гостиную.

- Оставайтесь здоровы, - обратился он к хозяину, расшаркиваясь. - Спасибо за ласки, Егор Никифорович! Век не забуду!

- Прощай, братец! Заходи и вдругорядь. В магазин заходи, коли время: с молодцами чайку попьешь. На женины именины приходи, коли желаешь, - речь скажешь. Ну, прощай, дружок!

Иван Никитич с чувством пожал протянутую руку, низко поклонился гостям и засеменил в прихожую, где, среди множества шуб и шинелей, терялась и его маленькая поношенная шинелька.

- На чаек бы с вашего благородия! - предложил ему любезно лакей, отыскивая его шинель.

- Голубчик ты мой! Мне и самому-то впору на чаек просить, ане токмо что давать...

- Вот она, ваша шинель! Это она, ваше полублагородие? Хоть муку сей! В этой самой шинели не по гостям ходить, а в свинюшнике препровождение иметь.

Сконфузившись и надевши шинель, Иван Никитич подсучил брюки, вышел из дома т-го богача и туза, Егора Л-ва, и направился, шлепая по грязи, к своей квартире.

Квартировал он на самой главной улице, во флигеле, за который платил шестьдесят рублей в гоз наследникам какой-то купчихи. Флигель стоял в углу огромнейшего, поросшего репейником, двора и выглядывал из-за деревьев так смиренно, как мог выглядывать... один только Иван Никитич. Он запер на щеколду ворота и, старательно обходя репейник, направился к своему серому флигелю. Откуда-то заворчала и лениво гавкнула на него собака.

- Стамеска, Стамеска, это я... свой! - пробормотал он. Дверь во флигеле была не заперта. Вычистивши щеточкой сапоги, Иван Никитич отворил дверь и вступил в свое логовище. Крякнув и снявши шинель, он помолился на икону и пошел по евоим, освещенным лампадкою, комнатам. Во второй и последней комнате он опято помолился иконе и на цыпочках подошел к кровати. На кровати спала хорошенькая девушка лет 25.

- Маничка, - начал будить ее Иван Никитич, - Маничка!

- Ввввв...

- Проснись, дочь моя!

- А мня... мня... мня... мня...

- Маничка, а Маничка! Пробудись от сна!

- Кого там? Ч.е.. го, а? а?

- Проснись, ангел мой! Поднимись, кормилица моя, музыкантша моя... Дочь моя! Маничка!

Манечка повернулась на другой бок и открыла глаза.

- Чего вам? - спросила она.

- Дай мне, дружок, пожалуйста, два листика бумаги!

- Ложитесь спать!

- Дочь моя, не откажи в просьбе!

- Для чего вам?

- Корреспонденцию в "Голос" писать.

- Оставьте... Ложитесь спать! Там я вам ужинать оставила!

- Друг мой единственный!

- Вы пьяны? Прекрасно... Не мешайте спать!

- Дай бумаги! Ну что тебе стоит встать и уважить отца? Друг мой! Что же мне, на колена стан
Страница 31 из 39 Следующая страница