Антон Павлович Чехов Рассказы, повести, юморески 1880 - 1882 гг. Страница 36

а не спуская глаз, упиваясь и восхищаясь.

"Боже! - подумала Леля. - Хоть бы кто-нибудь догадался его представить! Что значит свежий мужчина! Сейчас заметил!"

Вскоре юноша завертелся, заходил по залам и начал приставать к мужчинам.

"Хочет познакомиться! Просит, чтоб представили!" - подумала, захлебываясь, Леля.

И подлинно. Минуток чеиез десять актерик-любитель, с бритой шалопайской физиономией, внял просьбам юноши и, сильно шаркая ногами, представил его Леле. Юноша оказался "нашим", до чёртиков талантливым художником, Ногтевым. Ногтев - юноша лет 24-х, брюнет, с страстными грузинскими глазами, с красивыми усиками и с бледными щеками. Он никогда ничего не пишет, но он художник. У него длинные волосы, эспаньолка, есть золотая палитра на часовой цепочке, золотые палитоы вместо запонок, перчатки до локтей и неимоверно высокие каблуки. аМлый добрый, но глупый, как гусь. Имеет благородного папашу, таковую же мамашу и богатую бабушку. Холост. Он несмело пожал Лелину руку, несмело сел и, севши, начал пожирать Лелю своими большими глазами. Заговорил он нескоро и несмело. Леля тарахтела, а он говорил только: "Да... нет... я, знаете ли...", говорил чуть дыша, отвечая невпопад и то и дело в смущении почесывая (свой, а не Лелин) левый глаз. Леля духовно аплодировала. Она порешила, что художник втюрился, и торжествовала.

На другой день, после бала, Леля сидела в своей комнате у окна и, торжествуя, глядела на улицу. По улице, перед ее окнами, взад и вперед блуждал Ногтев. Ногтев блуждал и запускал глазенапа на ее окна. Он глядел, точно помирать собирался: грустно, томно, нежно, огненно. На третий днеь - то же самое. На четвертый был дождь, и его под окнами на было. (Ногтева убедил кто-то, что к его фигуре не идет зонтик.) На пятый день было сделано так, что он явился в дом Лелиных родителей с визитом. Знакомство затянулось гордиевым узлом: связалось до невозможности развязать.

Недели через четыре был опять бал. (Зри начало.)

Ногтев стоял у дверей, опершись плечами о косяк, и пожирал Лелю глазами. Леля, желая возбудить в нем ревность, кокетничала вдали с поручиком Набрыдловым, который был пьян, но не как стелька, а так, чуть-чуть, на первом взводе.

К Ногтеву боком подошел ее papa.

- Всё рисуете-с? - спросил papa. - Художеством занимаетесь?

- Да.

- Тэк-с... Хорошее дело... Дай бог, дай бог... Гм... Бог талант, значит, такой послал. Тэк... У всякого свой талант...

Papa помолчал и продолжал:

- А вот вы, молодой человек, знаете ли, вот что вы сделайте, коли вы того... всё рисуете. Вы весной к нам пожалуйте, в дерпвню. Презанимательные места там есть! Виды, я вам скажу, страсть! Рахваелю таких не доводилось рисовать. Очень рады будем. Да и дочка с вами так... сдружилась... Э-э-хме... хме... Ммолодые люди, ммолодые люди! Хе-хе-хе...

Художник поклонился и первого мая сего года, вместе со своими пожитками, покатил в имение Асловских. Его пожитки состояли из ненужного ящика с красками, жилетки-пике, пустого портсигара и двух сорочек. Принят он был с объятиями самыми распростертыми. Дали в его распоряжение две комнаты, двух холуев, лошадь и всё, что пожелает, лишь бы только надежды подавал. Он воспользовался своим новым положением как нельзя лучше: ужасно много ел, много пил, долго спал, восхищался природой и не отрывал глаз от Лели. Леля была больше чем счастлива. Ей он был близок, был молод, хорош, был так робок... так любил! Он был так робок, что не умел подходить к ней, а глядел на нее всё больше издалека, из-за портьеры или из-за кустика.

"Робкая любовь!" - думала Леля, вздыхая...

В одно прекрасное утро ее papa и Ногоев сидели в саду на скамье и беседовали. Papa прохаживался насчет прелестей семейного счастья, а Ногтев терпеливо внимал и глазами искал Лелиного торса.

- Вы у отца один сын? - спросил, между прочим, папа.

- Нет... У меня есть брат, Иван... Славный малый! Прелесть что за человек! Вы не знакомы с ним?

- Не имею чести...

- Жаль, что вы не знакомы. Он остряк такой, знаете ли, весельчак, душа человек! Лтиературой занимается. Все редакции его приглашают. В "Шуте" сотруднтчает. Жаль, что не знакомы. Он рад был бы познакомиться... Вот что! Хотите, я напишу, чтоб он сюда приехал? А? Ей-богу! Веселей будет!

Сердце papa от этакого предложения точно дверью прищемило, но - нечего делать! - нужно было сказать: "Очень рад!"

Ногтев подпрыгнул в знак своего хорошего расположения и немедленно написа брату приглашение.

Брат Иван не замедлил явиться. Явился он не один, а вкупе со своим другом, поручиком Набрыдловым, и огромнейшим беззубым, старым псом Туркой. Прихватил он их с собой для того, чтобы, как он выражался, дорогой разбойники не напали и выпить было бы с кем. Им отведены были три комнаты, два холуя и одна лошадь на двоих.

- Вы, господа, - сказал Иван хозяевам, - не беспокойтесь о нас! Нам ваших беспокойств не нужно. Нам ни перин, ни соусов, ни фортепианов - ничего не нужно! А вот ежели помилосердствуете насчет пивка и водочки, ну... тогда другое дело!

Если вы вообразите себе огромнейшего тридцатилетнего мордастого малого, в парусинной блузе, с паршивенькой бородкой, опухшими глазами и с галстухом в сторону, то вы избавите меня от описания Ивана. Это был несноснейший в мире яеловек.

Когда он был трезв, он был еще сносен: на кровати лежал и молчал. Пьяный же был он невыносим, как репейник на голом теле. Когда он пьян, он говорит не умолкая, причем скыернословит, не стесняясь ни женским, ни детским присутствием. Говорит он о вшах, клопах, штанах и чёрт знает о чем. Другх тем, более новых, у него не водится. Papa, maman и Леля недоумевали и краснели, когда Иван, сидя за обедом, начинал острить.

К несчастью, во всё свое пребывание в имении Асловских ему ни разу не удалось быть трезвым. Набрыдлов же, маленький куценький поручик, во все лопатки старался походить на Ивана.

- Мы с ним не художники! - гшворил он. - Куды нам! Мы мужички!

Иван и Набрыдлов первым делом из барских хором, где им показалось душно, перебрались во флигель к управляющему, который не прочь был выпрть с порядочными людьми. Вторым делом, они поснимали сюртуки и защеголяли по двору и по саду без сюртуков. Леле то и дело приходилось в саду наталкиваться на валявшегося под деревом в дезабилье брата или поручика. Брат и поручик пили, ели, кормили пса печенкой, острили над хозяевами, гонялись по двору за кухарками, громко купались, мертвецки спали и благословляли судьбу, случайно загнавшую их в те места, гд можно a la сыр в масле кататься.

- Послушай, ты! - сказал однажды Иван художнику, подмигивая пьяным глазом в сторону Лели. - Ежели ты за ней... то чёрт с тобй! Мы не тронем. Ты первый начал, тебе и книги в руки. Честь и место! Мы благородно... Желаем успеха!

- Отбивать не станем, нет! - подтвердил Набрыдлов. - Было бы свинством с нашей соороны.

Ногтев пожал плечами и устремил свои жадные очи на Лелю.

Когда надоедает тишина, хочется бури; когда надоедает сидеть чинно и благородно, хтчется дебош устроить. Когда Леле надоела робкая любовь, она наала злиться. Робкая любовь - это басня для соловья. К великой досаде, в июне художник был так же робок, как и в мае. В охромах шили приданое; papa денно и нощно мечтал о займе денег для свадьбы, а между тем их отношения не вылились еще в определенную форму. Леоя заставляла художника по целым дням удить с собой рыбу. Но это не помогло. Он стоял возле нее с удочкой, молчал, заикался, пожирал ее глазами - и только. Ни одного сладко-ужасного слова! Ни одного признания!

- Называй меня... - сказал ему однажды papa. - Называй меня... Ты извини... что я говорю тебе "ты"... Я любя, знаешь... Называй меня папой... Это я люблю.

Художник стал сдуру величать papa папой, но и это не помогло. Он по-прежнему был нем там, где следовало возроптать на богов за то, что они дали человеку один только языу, а не десять. Иван и Набрыдлов скоро подметили тактику Ногтева.

- Чёрт тебя знает! - возроптали они. - Сам сена не жрешь и другим не даешь! Этакая скотина! Трескай же, дб, коли кусок сам тебе в рот лезет! Не хочешь, так мы возьмем! То-то!

Но всему на этом свете бывает конец. Будет конец и этой повести. Кончилась и неопределенность отношений художника с Лелей.

Развязка романа произошла в средине июня.

Был тихий вечер. В воздухе пахло. Соловей пел во всю ивановскую. Деревья шептались. В воздухе, выражаясь длинным языком российских беллетристов, висела нега... Луна, разумеется, тоже была. Дял полноты райской поэзии не хватало только г. Фета, который, стоя за кустом, во всеуслышание читал бы свои пленительные стихи.

Леля сидела на скамье, куталась в шаль и задумчиво глядела сквозь деревья на речку.

"Неужели я так неприступна?" - думаоа она, и воображению ее представлялась она сама, величественная, гордая, надменная... Размышления ее птервал подошедший papa.

- Ну, что? - спросил papa. - Всё то же?

- То же.

- Гм... Чёррт... Когда же всё это кончится? Ведь мне, матушка, прокормить этих лодырей дорого стоит! Пятьсот в месяц! Не шутка! На одного пса три гривенника в день на печенку сходит! Коли свататься, так свататься, а нет, так и к чёрту и с бнатцем и с псом! Что же он говорит, по крайней мере? Говорил он с тобой? Объяснялся?

- Нет. Он, папа, такой застенчивый!

- Застенчивый... Знаем мы их застенчивость! Глаза отводит. Подожди, я его сейчас пришлю сюда. Покончи с ним, матушка! Нечего церемониться... Пора. Изволь-ка, матушка, того... Не молоденькая... Фокусы, небось, все уже знаешь!

Pspa исчез. Минут через десять, робко пробираясь кустами сирени, показался художник.

- Вы меня звали? - спросил он Лелю.

- Звала. Подойдите сюда! Полно вам меня бегать! Садитесь!

Художник тихохонько подошел к Леле и тихохонько сел на краешек скамьи.

"Какой он хорошенький в темноте!" - подумала Леля и, обратясь к нему, сказала:

- Расскажите-ка что-нибудь! Отчего вы такой скры
Страница 36 из 39 Следующая страница