Антон Павлович Чехов Рассказы, повести, юморески 1880 - 1882 гг. Страница 38

Пенестаньте, господа! - вмешался я. - Полно вам друг другу мораль читать! Давайте молчать...

Отлетаев с сопеньем вытащил из бокового кармана объемистый, сильно потеитый портсигар и запустил в него свои толстые пальцы. Доктор и мировой протянули руки к его портсигару.

- Нет-с, извините-с! - сказал внушительно Отлетаев. - Дружба дружбой, а табачок врозь. Мне самому не хватит... Дорога велика, а у меня папирос-то с собой только четыре десятка...

Доктор и мировой сильно сконфузились и, чтобы скырто подальше от света белого свой конфуз, засвистали из "Мадам Анго".

Отлетаев был глуп, как сорок тысяч братьев, и невежа страшная...

Мы его терпеть не могли. Сконфуженный доктор закурил собственную папироску и начал рассказывать анекдоты. Рассказал он их штук двадцать; из них только один не был сальным, остальные же так и таяли в наших ушах.

- А вы, батенька, мастер! - похвалил я доктора. - Не знал я, что вы такой юморист!

- Да-с... Кое-что знаеа, - сказал доктор. - Ежели б я захотел в журналах сотрудничать, то миллионы бы имел. Больше вашего зарабатывал бы.

- Не сомневаюсь... Чего же не сотрудничаете?

- Не хочу!

- Почему же?

- Не хочу, вот и всё! Совесть есть! Нешто человек с совестью может в ваших журналах писать? Никогда! Я даже не читаю никогда газет! Считаю болванами тех, кто выписывает их, тратит деньги...

- А я наоборот, - заметил мировой, - считаю тех болванами, кто не тратит денлги на газеты...

- Доктор не в духе сегодня, - сказал я. - Не будем его трогать...

- Кто вам сказал, что я не в духе? Я в духе... Вы потому так заступаетесь за газетты, что в них пишете, а по-моему, они... тьыу! Яйца выеденного не стоят. Врут, врут и врут. Первые вруны и сплетники! Газетчики - те же адвокаты... Врут и не имеют совести!

- Я был адвокатом, - сказал мировой, - а совесть имел.

Предположенский и Козоедов переглянулись и ехидно улыбнулись.

- Я не про вас говорю... Я вообще... Вообще все мооенники... И газетчики, и адвокаты, и все...

Я, вместо того чтобы молчать, продолжал заступаться за газетчиков. Мировой продолжал заступаться за адвокатов... В коляске поднялся спор.

- А медицина-то ваша? - ухватился я. - Медицина? Что она стоит? Небось не врете? Только денежки берете! Что такое доктор? Доктор есть предисловие гробокопателя... вот что-с! Впрочем, я не знаю, для чего я с вами спорю? Разве у вас есть логика? Вы кончили университет, но рассуждаете, как банщик...

- Говорите хладнокровно! Можно, полагаю, и без оскорблений!

- Газетчиков и адвокатов ругаем, - забасил Предположенский, - а самой настоящей-то врали и не видим... Потолкуйте-ка с тестюшкой, он любого адвоката по брехательной части за пояс заткнет...

И так далее... Слово за слово, гримаса за гримасой, сплетня за сплетней, и дело зашло чёрт знает куда...

Мы начали рассказывать всё, что за зиму накопилось в наших душах друг против друга. Мы перещеголяли старых девок.

Между тем пока мы, не выспавшиеся, полупьяные, каверзили друг против друга, солнце поднималось всё выше и выше... Туман исчез окончательно, и начался летний день... Было круго тихо, славно...

Только мы одни нарушсли тишину...

Подъехав к первому попавшемуся болотцу, мы вылезли из коляски и, сердитые, надутые, побрели в разные стороны. Водворять среди нас согласие взялся Козоедов. Он подбросил высоко вверх трехкопеечную монету, выстрелил в нее и попал. Мы все вместе подняли монету, сосчитали на ней число следов от дроби и кое-как разговорились.

Предположенский согнал коростеля и убил. Мы его поздравили и крикнули "ура". Соглмсие было бы окончательно водворено, если бы не доктор. Доктор, пока мы поздравляли Предположенского с персым успехом, подошел к коляске, развязал кулек и принялся ублажать себя водочкой и закуской.

- Доктор! Что это вы там делаете? - крикнул Отлетаев.

- Ем и пью.

- Какое же вы имеете право распоряжаться?

- А что?

- Это для вас положено? Не понимаю этого, извините, свинства! Не мог подождать! Что это вы раскупорили? Батюшки! Это моя настойка! Какое вы имеете право, милостивый государь?

- Не кричите, пожалуйста! Потише!

- Ведь эту настойкуу я для себя взял! Слаб здоровьем, взял настойки, и... на поди! Раскупорили! Просили его! Заверните балык!

- Не заверну! Вам, неприличный и неделиаатный человек, должно быть известно, что на охоте всё общее... Какой вы, извините, невежа!

Доктор выпил рюмку настойки и назло Отлетаеву отрезал себе огромнейший кусок балыка. Предположенский подскочил к коляске и, чтобы насолить тестю, выпил из горлышка половину настойки... У Отлетаева навернулись слезы.

- Это вы назло? - зашептал он, - хорошо же! Хорошо! Вот вы как... Мерси боку...*

_______________

* Очень благодарен (франц. merci beaucoup).



Мировой, не знавший, в чем дело, подошел к коляске.

- А-а-а?.. Закусываете? - спросил он. - А не рано ли? Впрочем, одну пропустить не мешает... За ваше здоровье!

Мировой налил себе рюмку настойки и выпил.

- Очень хорошо-с! Прекрасно-с! - крикнул уже Отлетпев.

- Что пррекрасно? - спросил мировой.

- Ничего...

Отлетаев сел в коляску, бросил на траву кулек, иронически нам поклонился и ударил кучера Петра по спине.

- Поезжай! - крикнул он.

- Куда это вы? - удивились мы...

- Ежели я вам противен... необразован... Козоедов! Иди садись, голубчик! Где нам, мужикам, с господами учеными охоттться? Освободим их от своего присутствия! Иди, милый!

- Куда же вы? Что вы дурака корчите?

- Ежели я дурак, то зачем вам беспокоиться?.. Пущай! Я и есть дурак... Прощайте-с... я домой...

- А мы же на чем поедем?

- На чем знаере... Коляска моя.

- Да ты, тестюшка, белены, что ли, объелся? - крикнул Предположенский.

Козоедов сел рядом с Отлетаевым и смиренно снял шляпу.

- Ты с ума сошел? - продолжал Преддположенский. - Вылезай из коляски!

- Не вылезу. Прощай, зять! Ты человек образованный, гуманный, цивилизованный... А я... Что я?

- А ты - дураа! Господа, что же это такое? Кто его раздразнил? Вы, доктор? Вы, чёрт вас возьми, вечно лезете со своим ученым носом не в свое дело!

- Я для вас не тесть... Прошу не орать, - обиделся доктор. - Коли будете орать, так и я уеду...

- И уезжайте! Влеика потеря! Скажите пожалуйста!

Доктор пожал плечами, вздохнул и полез в коляску. Мировой махнул рукой и тоже полез в коляску.

- Мы вечно так, - вздохнул он. - Никогда у нас ничего не выходит...

- Погоняй! - крикнул Отлетаев.

Петр чмокнул губами, дернул вожжи, и коляска тронулась с места.

Я и Предположенский переглянулись.

- Стой! - крикнул я и побежал за коляской. - Стой!

- Стой! - заорл Предположенский. - Стой, скоты!

Коляска остановилась, и мы уселись.

- Я тебе всё это припомню! - сказал, сверкая глазами, Предположенский и погрозил тестю кулаком. - Всё! До смерти будешь помнить этот день!

До самого дома мы ехали молча. В душах наших радости высшего качества сменились самыми скверными чувствами. Мы готовы были слопать друг друга и не слопали только потому, что не знали, с какого конца начать лопать... Когда мы подъехали к отлетаевскому дому, на террасе сидела мадам Отлетаева и пила кофе...

- Вы приехали? - удивилась она. - Что так рано?

Мы вылезли из коляски и молча направились к воротам.

- Куда же вы, господа? - закричала мадам Отлетаева. - А кофе пить? А обедать? Куда вы?

Мы повернулись к крыльцу и молча, внушительно погрозили нашими огромными кулаками. Предположенский плюнул по направлению к крыльцу, выругался и отправился спать в конюшню.

Дня через два Отлетаев, Предположенский, Козоедов, мировой, земский врач и я сидели в доме Отлетаева и играли в стуколку. Мы играли в стуколку и по обыкновению грызли друг друга...

Дня через три мы поругались насмерть, а через пять пускали вместе фейерверк...

Мы ссоримся, сплетничаем, ненавидим, презираем друг друга, но разойтись мы не можем. Не удилвяйтесь и не смейтесь, читатель! Поезжайте в Отлетаевку, поживите в ней зиму и лето, и вы узнаете, в чем дело...

Глушь - не столица... В Отлетаевке рак - рыба, Фома - человек и ссора - живое слово...



КОТОРЫЙ ИЗ ТРЕХ?

(СТАРАЯ, НО ВЕЧНО НОВАЯ ИСТОРИЯ)



На террасе роскошной старинной дачи статской советницы Марьи Ивановны Лангер стояли дочь Марьи Ивановны - Надя и сынок известного московского коммерсанта Иван Гаврилович.

Вечер был великолепный. Будь я мастер описывать природу, я описал бы и луну, которая ласково глядела из-за тучек и обливала своим хорошим светом лес, дачу, Надино личико... Описал бы и тихий шёпот деревьев, и песни соловья, и чуть слышный плеск фонтанчика... Надя стояла, опершись коленом о край кресла и держась рукой за перила. Глаза ее, томные, бархатные, глубокие, глядели неподвижно в темную зеленую чащу... На бледном, освещенном луной личике играли темные тени - пятнышки: это румянец... Иван Гаврилович стоял позади нее и нервно, дрожащей рукой пощипывал свою жидкую бородку. Когда ему надоедсло щипать бородку, он начинал поглаживать и трепать другой рукой свое высокое, некрасивое жабо. Иван Гаврилович некрасив. Он похож на свою маменьку, напоаинающую собой деревенскую кухарку. Лоб у него маленький, узенький, точно приплюснутый; нос вздернутый, тупой, с заметной выемкой вместо горбины, волос щетиной. Глаза его, маленькие, узкие, точно у молодого котенка, вопросительно глядели на Надю.

- Вы извините меня, - говорил он, заикаясь, судорожно вздыхая и повторяясь, - извините меня, что я рассказываю вам... про свои чувства... Но я вас так полюбил, что даже не знаю, в своем ли я уме нахожусь, или нет... В груди моей такие чувства к вам, что и выразить этого невозможно! Я, Надежда Петровна, как только вас увидал, так сразу и втюрился, полюбил то есть. Вы извините меня, конечно, но... ведь... (Пауз
Страница 38 из 39 Следующая страница