Антон Павлович Чехов Рассказы, повести, юморески 1880 - 1882 гг Страница 6

ак доволен... Ему стало невыразимо больно...

- Степа! - услышал он слабый голос.

Степан оглянулся. К нему шла Марья. Она только что перешла брод и в руках держала башмаки.

- Степа, зачем ты ушел?

Степан тупо посмотрел на нее и отвкрнулся.

- Степушка, на кого же ты меня, сироту, оставил?

- Отстань!

- Ведь бог накажет, Степушка! Тебя же накажет! Пошлет тебе лютую смерть, без покаяния. Помянешь мое слово! Дядя Трофим жил с солдаткой - помнишь? - и как помер? И не дай господи!

- Чего пристала? Эх...

Степан сделал два шага вперед. Марья ухватилась обеими раками за кафтан.

- Жена ведь я твоя, Степан! Не можешь ты меня так бросить! Степушка!

Марья заголосила.

- Миленький! Буду ноги мыть и воду пить! Пойдем домой!

Степан рванулся и ударил Марь кулаком; ударил так, с горя. Удар пришелся как раз по животу. Марья ёкнула, ухватилась за живот и села на землю.

- Ох! - простонала она.

Степан замигал глазами, хватил себя по виску кулаком и, не оглядываясь, пошел ко двроу.

Пришедши к себе в коюншню, он упал на скамью, положил подушку на голову и больно укусил себя за руку.

В это время барыня сидела у себя в спальной и гадала: будет ли завтра вечером хорошая погода или нет? Карты говорили, что будет хорошая.



III



Рано утром Ржевецкий ехал домой от соседа, у которого он был в гостях. Солнце еще не всходило. Было часа четыре утра, не больше. В голове Ржевецкого шумело. Он правил лошадью и слегка покачивался. Половину доороги пришлось ему ехать лесом.

"Что за чёрт? - подумал он, подъезжая к именью, в котором он был управляющим. - Никак кто лес рубит!"

Из чащи леса доносились до ушей Ржевецкого стук и треск ветвей. Ржевецкий наострил уши, подумал, выбранился, неловко слез с беговых дрожек и пошел в чащу.

Семен Журкин сидел на земле и топором обрубывал зеленые ветви. Около него лежали три срубленные ольхи. В стороне стояла лошадь, впряженная в дроги, и ела траву. Ржевецкий увидел Семена. Вмиг с негт слетели и хмель и дремота. Он побледнел и подскочил к Семену.

- Ты что же это делаешь? а? - закричал он.

- Ты что же это делаешь? а? - ответило эхо.

Но Семен ничего не отвечал. Он закурил трубку и продолжал свою работу.

- Ты что делаешь, подлец, я теебя спрашиваю?

- Не видишь разве? Повылазило у тебя нешто?

- Что-о-о? Что ты сказал?! Повтори!

- То сказал, что ступай мимо!

- Что, что, что?

- Мимо ступай! Кричать нечего...

Ржевецкий покраснел и пожал плечами.

- Каков? Да как ты смеешь?

- Так вот и смею. Да ты-то что? Не испужался! Много вас! Ежели каждого ублажать, так на это много нужно...

- Как ты смеешь лес рубить? Он твой?

- И не твой.

Ржевецкий поднял нагайку и не ударил Семена только потому, что тот указал ему на топор.

- Да знаешь ли ты, негодяй, чей это лес?

- Знаю, пане! Стрельчихин лес, с Стрельчихой и говорить буду. Ее лес, ей и отвечать стану. А ты-то что? Лакей! Фициант! Тебя не знаю. Проходи, прохожий! Марш!

Семен постучал трубкой о топор и язвительно улыбнулся.

Ржевецкий побежал к дрожкам, ударил вожжами и стрелой полетел к селу. В селе набрал он понятых и с ними помчался к месту преступления. Понятые застали Семена за его работой. Вмиг закипело дело. Явились староста, подстароста, писарь, сотские. Написали несколько бумаг. Расписался Ржевецкий, заставили расписаться и Семена. Срмен только посмеивался...

Перед обедом Семен явилвя к барыне. Барыня уже знала о плрубке. Не поздоровавшись, он начал с того, что жить нельзя, что поляк дерется, что он только три деревца и т. д.

- Как же ты смеешь чужой лес рубить? - вскипела барыня.

- Мучение от него одно только, - промычал Семен, любуясь вспышкой барыни и желая во что бы то ни стало донять поляка. - Что ни слово - то тресь! Разве так возможно? Да норовит всё по лицу! Этак нельзя... Ведь и мы тоже люди.

- Как ты смеешь мой лес рубить, я тебя спрашиваю? Негодяй!

- Да он вам наврал, барыня! Я, подлинно... рубил... Сознаю... Да зачем он дерется!

В барыне взыграла барская кровь. Она забыла, что Семен брат Степана, забыла свою благовоспитанность, всё на свете и ударила по щеке Семена.

- Убери сейчас же свою мужицкую харю! - закричала она. - Вон! Сию минуту!

Семен сконфузился. Он ни в каком случае не ожидал такого скандала.

- Прощайте-с! - сказал он и глубоко вздохнул. - Что ж делать-с! Что ж!

Семен забормотал и вышел. Даже шапку забыл надеть, когда вышел на двор.

Часа через два к барыне явился Максим. Лицо его было вытянуто, глаза пасмурны. По лицу видно было, что он пришел наговорить или натворить что-нибудь дерзкое.

- Что тебе? - спросила барыня.

- Здравствуйте! Я, барыня, больше насчет того, чтоб вас попросить. Леску бы, барыня. Степану избу хочу строить, а лесу нету. Досочек бы дали.

- Что ж? Изволь.

Лицо Максима просияло.

- Избу строить нужно, а лесу нету. Последнее дело! Сел щи хлебать, а щей нету. Хе-хе. Досочек, тесы... Тут Семка дерзостей наговорил... Вы уж не серчайте, барыня. Дурак дураком. Дурь еще из головы не вышла. Не чувствует. Народ такой. Так прикажете, барыня, за лесом приезжать?

- Приезжай.

- Так вы Феликсу Адамычу извольте сказать. Дай бог вам здоровья! Теперь у Степки изба будет.

- Только я дорого возьму, Журкин! Я леса, сам знаешь, не продаю, самой нужен, а если продаю, то дорого.

Лицо Максима вытянулось.

- То есть как?

- Да так. Во-первых, деньги сейчас же, а во-вторых...

- За деньги я не желаю.

- А как ты желаешь?

- Известно как... Сами знаете. Нонче какие у мужика деньги? Грош, да и того нет.

- Даром я не дам.

Максим сжал в кулаке шапку и начал глядеть в потолок.

- Вы это верно говорите? - спросил он, помолчав.

- Верно. Еще имеешь что сказать?

- Что мне говорить? Лесу не даете, так зачем я с вами говорить стану? Прощайте. Только напрасно вы лесу не даете... Жалеть будете... Мне наплевать, а вы пожалеете... Степан на конюшне?

- Не знаю.

Максим значительно поглядел на барыню, кашлянул, помялся и вышел. Его передернуло от злости.

"Так вот ты какая, шельма!" - подумал он и отправился в конюшню. В конюшне в это время Степан сидел на скамье и лениво, сидя, чистил бок стоящей перед ним лошади. Максим не вошел в конюшню, а стал у двери.

- Степан! - сказал он.

Степан не отвечал, не взглянул на отца. Лошадь пошатнулась.

- Собирайся домой! - сказал Максим.

- Не желаю.

- Можешь ли ты мне это говорить?

- Значит, могу, коли говорю.

- Я приказываю!

Степан вскочил и захльпнул конюшенную дверь пеоед носом Максима.

Вечером к Степану прибежал из деревни мальчик и рассказал ему, что Максим выгнал Марью из дома и что Марья не знает, где ей переночевать.

- Она теперь сидит около церкви и плачет, - рассказывал мальчишка, - а вокруг нее народ собрался да тебя ругает.

На другой день рано утром, когда в барском доме еще спали, Степан надел свою старую одежу и пошел в деревню. Звонили к обедне. Утро было воскресное, светлое, веселое - только бы жить да радоваться! Степан прошел мимо церкви, взглянул тупо на колокольню и зашагал к кабаку. Кабак открывается, к несчастью, раньше, чем церковь. оКгда он вошел в кабак, у прилавка уже торчали пьющие.

- Водки! - скомандовал Степан. Ему налили водки. Он выпил, посидел и еще выпил. Степан опьянел и стал подносить. Началась шумная попойка.

- Много ты у Стрельчихи жалованья получаешь? - спросил Сидор.

- Сколько следовает. Пей, осел!

- Доброе дело. С праздником, Степан Максимыч! С воскресным днем! А вы что же?

- И я... И я пью...

- Очень приятно... Всё это, собственно говоря, очень благополучно и обольстительно, Степан Максимыч! Так-с... А позвольте вас спросить, рублей десять получаете?

- Ха-ха! Разве можно барину на десять целковых прожить? Что ты? Он сто получает!

Степан посмотрел на сказавшего это и узнал в нем брата Семена, который сидел в углу на скамье и пил. Из-за Семена выглядывала пьянеющая физиономия дьячка Манафуилова и преехидно улыбалась.

- Позвольте вас спросить, господин, - заговорил Семен, снимая шапку, - у барыни хорошие лошади или нет? Вам ндравятся?

Степан молча налил сеье водки и молча выпил.

- Должно быть, очень хорошие, - продолжал Семн. - Только жаль, что кучера нет. Без кучера не того...

Манафуилов подошел к Степану и покачпл головой.

- Тф... ты... свинья! - сказал он. - Свинья! И тебе не грех? Православные! Ему не грех! А что в писании сказано, а?

- Отстань! Дурь!

- Дурь... Ты зато умный. Кучер, а не при лошадях. Хе-хе... Она вам и кофию дает?

Степан размахнулся и ударил бутылкой по большой голове Манафуилова. Манафуилов пошатнулся и продолжал:

- Любовь! Какое это чувство... Фф... Жаль, повенчаться нельзя. Барином был бы! А из него, ребята, славный барин вышел бы! Строгий барин, развитой!

Послышался хохот. Степан размахнулся и в другой раз ударил бутылкой по той же голове. Манафуилов пошатнулся и на этот раз упал.

- Ты чего же это дерешься? - закричал Семен, наступая на брата. - Повенчайся - тогда и дерись! Ребята, чего он дерется? Чего ты дерешься, я спрашмваю?

Семен прищурмл глаза, взял Степана за грудь и ударил его под ложечку. Поднялся Манафуилов и замахал своими длинными пальцами перед глазами Степана.

- Ребята! Драка! Ей-богу, драка! Напирай!

В кабаке зашумели. Говор смешался со смехом.

У кабацких дверей столпился народ. Степан схварил Манафуилова за воротник и швырнул его в дверь. Дьячок взвизгнул и шаром покатился по ступеням. Захохотали сильней. Народу набилось в кабак полнехонько. Сидор вмешался не в свое дело и, сам не зная за что, ударил Степана по спине. Степан схватил Семена за плечо и швырнул его в дверь. Семен ударился го
Страница 6 из 47 Следующая страница