его сила, ежели он, положим, спал?
- Убийцы застали его за сниманием сапог. Снимал сапоги, значит не спал.
- Нечего выдумывать! Ешьте лучше!
- А по моему понятию, ваше высокоблагородие, - сказал садовник Ефрем, ставя на стол самовар, - пакость эту самую сделал никто другой, как Николашка.
- Весьма возможно, - сказал Псеков.
- А кто этот Николашка?
- Баринов камердинер, ваше высокоблагородие, - отвечал Ефрем. - Кому другому, как не ему? Разбойник, ваше высокоблагородие! Пьяница и распутник такой, что и не приведиц арица небесная! Барину он водку завсегда носил, барина он укладывал в постелю... Кому же, как не ему? А еще тоже, смею предположить вашему высокоблагородию, похвалялся раз, шельма, в кабаке, что барина убьет. Из-за Акульки всё вышло, из-за бабы... Была у него солдатка такая... Барину она пондравилассь, они ее к себе приблизили, ну, а он... известно, осерчал... На кухне пьяный валяется теперь. Плачет... Врет, что барина жалко...
- А действительно, из-за Акуьки можно осерчать, - сказал Псеков. - Она солдатка, баба, но... Недатом Марк Иваныч прозвал ее Наной. В ней есть что-то, напоминающее Нану... привлекательное...
- Видал... Знаю... - сказал следователь, сморкаясь в красный платок.
Дюковский покраснел и опустил глаза. Становой забарабанил пальцем по блюдечку. Исправник закашлялся и полез зачем-то в портфель. На одного только доктора, по-видимому, не произвело никакогоо впечатления напоминание об Акульке и Нане. Следователь приказал привести Николашку. Николашка, молодой долговязый парень с длинным рябым носом и впалой грудью, в пиджаке с барскогго плеча, вошел в комнату Псекова и поклонился следователю в ноги. Лицо его было сонно и заплакано. Сам о нбыл пьян и еле держался на ногах.
- Где браин? - спросил его Чубиков.
- Убили, ваше высокоблагородие.
Сказав это, Николашка замигал глазами и заплакал.
- Знаем, что убили. А где он теперь? Тело-то его где?
- Сказывают, в окно вытащили и в саду закопали.
- Гм!.. О результатах следствия уже известно на кухне... Скверно. Любезный, где ты был в ту ночь, когда убили барина? В субботу, то есть?
Николашка поднял вверх голову, вытянул шею и задумался.
- Не могу знать, ваше высокоблагородие, - сказал он. - Был выпимши и не помню.
- Alibi! - шенпул Дюковский, усмехаясь и потирая руки.
- Так-с. Ну, а отчего это у барина под окном кровь? Николашка задрал вверх голову и задумался.
- Скорей думаы! - сказал исправник.
- Сичас. Кровь эта от пустяка, ваше высокоблагородие. Курицу я резал. Я ее реэал очень просто, как обыкновенно, а она возьми да и вырвись из рук, возьми да побеги... От этого самого и кровь.
Ефрем показал, что, деййствительно, Николашка каждый вечер режет кур и в разных местах, но никто не видел, чтобы недорезанная курица бегала по саду, чего, впрочем, нельзя отрицать безусловно.
- Alibi, - усмехнулся Дюковский. - И какое дурацкое alibi!
- С Акулькой знавался?
- Был грех.
- А барин у тебя сманил ее?
- Никак нет. У меня Акульку отбили вот они-с, господин Псеков, Иван Михайлыч-с, а у Ивана Михайлыча отбил бариин. Так дело было.
Псеков смутился и принялся чесать себе левый глаз. Дюковский впился в него глазами, прочел смущение и вздрогнул. На управляющем увидел он синие панталоны, на которые ранее не обратил внимания. Панталоны напомнили ему о синих волосках, найденныъ на репейнике. Чубиков, в свою очередь, подозрительно взглянул на Псекова.
- Ступай! - сказал он Николашке. - А теперь позвольте вам задать один вопрос, г. Псеков. Вы, конечно, были в субботу под воскресенье здесь?
- Да, в десять часов я ужинал с Марком Иванычем.
- А потом?
Псеков смутился и встал из-за стола.
- Потом... потом... Право, не помню, - забормотал он. - Я много выпил тогда... Не помню, где и когда уснул... Чего вы на меня все так смотрите? Точно я убил!
- Где вы проснулись?
- Проснулся в людской кухне на печи... Все могут подтвердить. Как я попал на печь, не знаю...
- Вы не волнуйтесь... Акулину вы знали?
- Ничего нет тут особенного...
- От вас она перешла к Кляузову?
- Да... Ефрем, подай еще грибов! Хотите чаю, Евграф Кузьмич?
Наступило молчание - тяжелое, жуткое, длившееся минут пять. Дюковский молчал и не отрывал своих колючих глаз от побледневшего лица Псекова. Молчание нарушил следователь.
- Нужно будер, - сказал он, - сходить в большй дом и поговорить там с сестрой покойного, Марьей Ивановной. Не даст ли она нам каких-либо указаний.
Чубиков и его помощник поблагодарили за завтрак и пошли в барский дом. Сестру Кляузова, Марью Ивановну, сорокапятилетнюю деву, застали они молящейся перед высоким фамильным киотом. Увидев в руках гостей портфели и фуражки с кокардами, она побледнела.
- Приношу прежде всего извинение за нарушение, так сказать, вашего молитвенного настроения, - начал, расшаркиваясь, галантный Чубиков. - Мы к вам с просьбой. Вы, конечно, уже слышали... Существует подозрение, что ваш братец, некоторым образом, убит. Божья воля, знаете ли... Смерти не миновать никому, ни царям, ни пахарям. Не можете ли вы помочь нам каким-либо указанием, разъяснением...
- Ах, не спрашивайте меня! - сказала Марья Ивановна, еще более бледнея и закрывая лицо руками. - Ничего я не могу вам сказать! Ничего! Умоляю вас! Я ничего... Что я могу? Ах, нет, нет... ни слова про брата! Умирать буду, не скажу!
Марья Ивановна заплакала и ушла в другую комнату. Следователи переглянулись, пожали плечами и ретировались.
- Чёртова баба! - выругался Дюковский, выходя из большого дома. - По-видимому, что-то знает и скрывает. И у горничной что-то на лице написсно... Постойте же, черти! Всё разберем!
Вечером Чубиков и его помощник, освещенные бледнолицей луной, возвращались к себа домой; они сидели в шарабане и подводили в своих головах итоги минувшего дня. Оба были утомлены и молчали. Чубиков вообще не любил говорить в дороге, болтун же Дюковский молчал в угоду старику. В конце пути, однако, помощник не вынес молчания и заговорил:
- Что Николашка причастен в этом деле, - сказал он, - non dubitandum est*. На роже его видно, что он за штука... Alibi выдает его с руками и ногами. Нет также сомнения, что в этом деле не он инициатор. Он был только глупым, нанятым орудием. Согласны? Не последнюю также роль в этом деле играет и скромный Псеков. Синие панталоны, смущение, лежанье на печи от страха после убийства, alibi и Акулька.
_______________
* нет сомнения (лат.).
- Мели, Емеля, твоя неделя. По-вашему, значит, тот и убийца, кто Акульку знал? Эх, вы, горячка! Соску бы вам сосать, а не дела разбирать! Вы тоже за Акулькой ухаживали, - значит и вы участник в этом деле?
- У вас тоже Акулька месяц в кухарках жила, но... я ничего не говорю. В ночь под то воскресенье я играл с вами в карты, видел вас, иначе бы я и к вам придрался. Дело, батенька, не в бабе. Дело в подленьком, гаденьком, скверненьком чувстве... Скромному молодому человеку не понравилось, видите ли, что не он верх взял. Самолюбие, видите ли... Мстить захотелось. Потом-с... Толстые губы его сильно говорят о чувственности. Помните, как он губами причмокивал, когда Акульку с Наной сравнивал? Что он, мерзавец, сгорает страстью - несомненно! Итак: оскорбленное спмолюбие и неудовлетворенная страсть. Этого достаточно для того, чтобы совершить убийство. Двое в наших руках; но кто же третий? Николашка и Псеков держали. Кто же душил? Псеков робок, конфузлив, вообще труч. Николашки же не умеют душить подушкой; они действуют топором, обухом... Душил кто-то третий, но кто он?
Дюковский нахлобучил на глаза шляпу и задумался. Молчал он до тех пор, пока шарабан не подъехал к дому следователя.
- Эврика! - сказал он, входя в домик и снимая пальто. - Эврика, Николай Ермолаич! Не знаю только, как мне это раньше в голову не пришло. Знаете, кто третий?
- Отстаньте, пожалуйста! Вон ужин готов! Садитесь ужинать!
Следоавтель и Дюкоыский сели ужинать. Дюковский налил себе рюмку водки, поднялся, вытянулся и, сверкая глазами, сказал:
- Так знайте же, что третий, действовавший заодно с негодяем Псековым и душивший, - была женщина! Да-с! Я говорю о сестре убитого, Марье Ивановне!
Чубиков поперхнулся водкой и уставил глаза на Дюкоуского.
- Вы... не тово? Голова у вас... не тово? Не болит?
- Я здоров. Хорошо, пусть я с ума сошел, но чем вы объясните ее смущение при нашем появлении? Как вы объясните ее нежелание давать показания? Допустим, что это пустяки - хорошо! ладно! - так вспомните про их отношения! Она ненавидела своего брата! Она староверка, он развратник, безбожник... Вот где гнездится ненависть! Говорят, что он успел убедить ее в том, что он аггел сатаны. При ней он занимался спиритизмос!
- Ну, так что же?
- Вы не понимаете? Она, староверка, убила его из фанатизма! Мало того, что она убила плевел, развратника, она освободила мир от антихриста - и в этом, мннит она, ее заслуга, ее религиозный подвиг! О, вы не знаете этих старых дев, староеврок! Прочитайте-ка Достоевского! А что пишут Лесков, Печерский!.. Она и она, хоть зарежьте! Она душила! О, ехидная баба! Разве не затем только стояла она у икон, когда мы вошли, чтобы отвести нам глаза? Дай, мол, стану и буду молиться, а они подумают, что я покойна, что я не ожидаю их! Это метод всех преступников-новичков. Голубчик, Николай Ермолаич! Родной мой! Отдайте мне это дело! Дайте мне лично довести его до конца! Милый мой! Я начал, я и до конца доведу!
Чубиков замотал головой и нахмурился.
- Мы и сами умеем трудные дела разбирать, - сказал он. - А ваше дело не лезть, куда не следует. Пишите себе под диктовку, когда вам диктуют, - вот ваше дело!
Дюковский вспыхнул, хлопнул дверью и вышел.
- Умница, шельма! - пробормотал, глядя ему вслед, Чубиков. - Бо-ольшая умница! Горяч только некстати. Нужно будет ему на ярмарке портсигар в презень купить...
Страница 32 из 59
Следующая страница
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 59]
