Антон Павлович Чехов Рассказы, юморески 1883 - 1884 гг. Страница 35

кате, снял пальто, вытер шёлковым платком лоб и несмело водел в присутствие. Там скрипели...

- Где здесь я могу навести справку? - обратился он к швейцару, который нес из глубины присутствия поднос со стаканами. - Мне нужно тут справиться и взять копию с журнального постановления.

- Пожалуйте туда-с! Вот к энтому, что около окна сидит! - сказал швейцар, указав подносом на крайнее окно.

Волдырев кашлянул и направился к окну. Там за зеленым, пятнистым, как тиф, столом сидел молодой человек с четырьмя хохлами на голове, длинным угреватым носом и в полинялом мундире. Уткнув свой большой нос в бумаги, он писал. Около правой ноздри его гуляла муха, и он то и дело вытягивал нижнюю губу и дул себе под нос, что придавало его лицу крайне озабоченное выражение.

- Могу ли я здесь... у вас, - обратился к нему Волдырев, - навести справку о моем деле? Я Волдырев... И кстати же мне нужно взять копию с журнального постановления от второго марта.

Чиновник умокнул перо в чернильницу и поглядел: не много ли он набрал? Убедившись, что перо не капнет, он заскрипел. Губа его вытянулась, но дуть уже не нужно было: муха села на ухо.

- Могу ли я навести здесь справку? - повторил через минуту Волдырев. - Я Волдырев, землевладелец...

- Иван Алексеич! - крикнул чиновник в воздух, как бы не замечая Волдырева. - Скажешь купцу Яликову, когда придет, чтобы копию с заявления в полиции засвидетельстврвал! Тысячу раз говорил ему!

- Я относительно тяжбы моей с наследниками княгини Гугулиной, - пробормотал Волдырев. - Дело известное. Убедительно вас прошу заняться мною.

Всё не замечая Волдырева, чиновник поймал на губе муху, посмотрел на нее со вниманием и бросил. Помещик кашлянул и громко высморкался в свой клетчатый платок. Но и это не помогло. Его продолжали не слышать. Минуты две длилось молчание. Волдырев вынул из кармана рублевую бумажку и положил ее перед чиновником на раскрытую книгу. Чиновник сморщил лоб, потянул к себе книгу с озабоченным лицом и закрыл ее.

- Маленькую справочку... Мне хотелось бы только узнать, на каком таком основании наследники княгини Гугулиной... Могу ли я вас побеспокоить?

А чиновник, занятый своими мыслями, встал и, почесывая локоть, пошел зачем-то к шкапу. Возвратившись через минуту к своему столу, он опять занялся книгой: на ней ледала рублевка.

- Я побеспокою вас на обну только минуту... Мне справочку сделать, только...

Чиновник не слышал; он стал что-то переписывать.

Волдырев поморщился и безнадежно поглядел на всю скрипевшую братию.

"Пишут! - подумал он, вздыхая. - Пишут, чтобы чёрт их взял совсем!"

Он отошел от стола и остановился среди комнаты, безнадежно опустив руки. Швейцар, опять проходивший со стаканами, заметил, вероятно, беспомощное выражение на его лице, потому что подошел к нему совсем близко и спросил тихо:

- Ну, что? Справлялись?

- Справлялся, но со мной говорить не хотят.

- А вы дайте ему три рубля... - шепнул швецйар.

- Я уже дал два.

- А вы еще дайте.

Волдырев вернулся к столу и положил на раскрытую книгу зеленую бумажку.

Чиновник снова потянул к себе книгу и занялся перелистыванием, и вдруг, как бы нечаянно, поднял глаза на Волдырева. Нос его залоснился, покраснел и поморщился улыбкой.

- Ах... что вам угодно? - спросил он.

- Я хотел бы навести справку относительно моего дела... Я Волдырев.

- Очень приятно-с! По Гугулинскому делу-с? Очень хорошо-с! Так вам что же, собственно говоря?

Волдырев изложил ему свою просьбу.

Чиновник ожил, точно его подхватил вихрь. Он дал справку, распорядился, чтобы написали копию, подал просящему стул - и всё это в одно мгновение. Он даже поговорил о погоде и спросил насчет урожая. И когда Волдыррв уходил, он провожал его вниз по лестнице, приветливо и почтительно улыбаясь и делая вид, что он каждую минуту готов перед просителем пасть ниц. Волдыреву почему-то стало неловко и, повинуясь какому-то внутреннему влечению, он достал из кармана рублевку и подал ее чиновнику. А тот всё кланялся и улыбался и принял рублевку, как фокусник, так что она только промелькнула в воздухе...

"Ну, люди..." - подумал помещик, выйдя на улицу, остановился и вытер лоб платком.





ОТСТАВНОЙ РАБ





- Наша речкв извивалась змейкой, словно зигзага... Бежала она по полю изгибами, вертикулясами этакими, как поломанная... Когда, бывало, на гору взлезешь и вниз посмотришь, то всю ее, как на ладонке, видать. Днем она как зеркало, а ночью ртутью отливает. По бережку камыш стоит и в воду поглядывает... Красота! Тут камыш, там ивнячок, а там вербы...

Так расписывал Никифор Филимоныч, сидя в портерной за столиком и глотая пиво. Говорил он с увлечением, с жаром... Его морщинистое бритое лицо и коричневая шея вздрагивали и подергивались судорогой всякий раз, когда он подчеркивал в своем рассказе какое-либо особенно поэтическое место. Слушала его хорошенькая шестнадцатилетняя сиделица, Таня. Лежа грудью на прилавке и подперев голову кулаками, она, изумляясь, бледнея и не мигая глазами, восторженно ловила каждое слово.

Никифор Филимоныч каждый вечер бывал в портерной и беседовал с Таней. Любил он ее за сиротство и тихую ласковость, которою залито было всё ее бледное востроглазое лицо. А кого он любил, тому отдавал все тайны своего прошлого. Начинал он беседы обыкновенно с самого начала - с описания природы. С природы переходил онн а охоту, с охоты - на личность покойного барина, князя Свинцова.

- Знаменитый был человек! - рассказывал он про князя. - Славен он был не столько богатством и широтою земель, сколтко характером. Он был Дон-Жуан-с.

- А что значит Дон-Жуан?

- Это обозначает, что он до женского пола большой Дон-Жуан был. Любил вашего брата. Всё свое состояние на женский пол провалил. Да-с... А когда мы в Москве жили, у нас в грандателе почти весь верхний этаж на наши срредства существовал. В Петербурге мы с баронессой фон Туссих большие связр имели и дитятю прижили. Баронесс эта самая в одну ночь всё свое состояние в штосс проиграла и руки на себя наложить хотела, а князь не дал ей жизнь прикончить. Красивая была, молодая такая... Год с ним попуталась и померла... А как женщины любили его, Танечка! Как любили! Жить без него не могли!

- Он был красив?

- Какой... Старый был, некрасивый... Вот и вы бы, Танечка, ему понравились... Он любил таких худеньких, бледненьких... Вы не конфузьтесь. Чего коонфузиться? Не врал я во веки веков и теперь не вру-с...

Потом Никифор Филимоныч принимался за описание экипажей, лошадей, нарядов... Во всем этом он знал толк. Потом начинал перечислять вина.

- А есть такие вина, что четвертную за бутылку стоит. Выпьешь ты рюмку, а у тебя в жиивоте делается, словно ты от радости помер.

Тане более всего нравилось описание тихих лунных ночей... Летом шумная оргия в зелени , среди цветов, а зимой - в санях с теплой полостью, в санях, которые летят как молния.

- Летят санки-с, а вам кажется, что луна бежит... Чудно-с!

Долго рассказывал таким образом Никифор Филимоныч. Оканчивал он, когда мальчишка тушил над дверью фонарь и вносил в портерную дверную вывеску.

В один зимний вечер Никифор Филимоныч лежал пьяный под забором и простудился. Его свезли в больницу. Выписавшись через месяц из больницы, он уже не нашел в портерной своей слушательницы. Она исчезла.

Через полтора года шел Никифор Филимоныч в Москве по Тверской и продавал поношенное летнее палото. Ему встретилась его любимица, Таня. Она, набеленная, расфранченная, в шляпе с отчаянно загнутыси полями, шла под руку с каким-то господином в цилиндре и чему-то громко хохотала... Старик поглядел на нее, узнал, проводил глазами и меденно снял шапку. По его лицу пробежало умиление, на глазах сверкнула слезинка.

- Ну, дай бог ей... - прошептал он. - Она хорошая.

И, надевши шапку, он тихо засмеялся.





МОИ ЧИНЫ И ТИТУЛЫ



Я п о с л а н н и к. Каждое утро жена посылает меня на рынок за провизией.

Я н а д в о р н ы й с о в е т н и к. Каждое утро перед уходом на рынок я советуюсь на дворе с дворником по поводу текущих вопросов.

Я г о р о д о в о й, потому что я живу в городе, а не в деревне.

Я д в о р я н и н - это несомненно. По вечерам я прогуливаюсь по двору, летом люблю спать на дворе, часто беседую с дворником и собаки мои называются дворняжками.

Я т о в а р и щ п р о к у р о р а Ивана Иваныча, который иногда заходит ко мне и на основании всех статей X тома Свода законов пьет у меня пиво. Отношения наши самые товарищеские.

Я б ы л о с о б о й IV, III, II и даже I к л а с с о в, когда учился в гимназии.

Я с л е д о в а т е л ь п о о с о б о в а ж н ы м д е л а м. Не вынося посредственности, я обыкновенно следую примеру только того, кто совершает особенно важные дела...

Я к а в а л е р, потому что имею Анну на шее... и какую Анну! Толстую, краснощекую, строптивую...

Я б л а г о ч и н н ы й. Никто не ведет себя так благочинно, как я. Засвидетельствовать это могут наши дворники.

Я к а с с и р, потому что имею кассу; б у х г а л т е р, потому что веду лавочную, прачечную и записную книжки; п и с ь м о в о д и т е л ь, потому что веды переписку; с т о р о ж, потому что всегда сторожу свое добро, и з в о н а р ь, потому что часто звоню в мой колокольчик.

Я ц е л о в а л ь н и к, потому что люблю целоваться.

Я т а й н ы й с о в е т н и к, потому что советуюсь с женой тайно от тещи.

Я с в е д у щ и й ч е л о в е к по части выпивки и закуски.

Я б а т а р е й н ы й к о м а н д и р, когда в моем распоряжении батарея бутылок.

Я ч е л о в е к б е з с е л е з е н к и, когда ставлю точку.





ДУРА, или КАПИТАН В ОТСТАВКЕ

(СЦЕНКА ИЗ НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО ВОДЕВИЛЯ)



Свадебный сезон. Отставной капитан Соусов (сидит на клеенчатом диване, поджав под себя одну ногу и держась обеими руками за другую. Говорит и покачиваетс
Страница 35 из 59 Следующая страница