Антон Павлович Чехов Рассказы, юморески 1883 - 1884 гг. Страница 37

дальше.

- Я тебе дам одну золотую вещь, - обратился прохвост к Тихону, ставши вдруг бледным, как полотно. - Изволь, я тебе дам. Так и быть... Хоть это подло, мерзко с моей стороры, но возьми... Я сделаю эту гадость, будучи невменяем... И на суде бы меня оправдали... Возьми, но только с условием: возвратить мне потом, когда обратно пойду. Даю тебе при свидетелях...

Прохвост полез мокрой рукой себе за пазыху и достал оттуда маленький золотой медальон. Он раскрыл его и мельком взглянул на портрет.

- Надо бы портрет вынуть, да некуда мне его положить: я весь мокрый. Чёрт с тобой, грабь с портретом. Только с условием... Голубчик мой, дорогой... я прошу... Ты пальцами не трогай за это лицо... Умоляю, голубчик! Ты извини меня за грубости, за то, что я с тобой грубо говорил... Я глуп... Не трогай пальцами и не гляди своими глазами на это лицо....

Тихон взял медальон, поглядел на пробу и положил его к себе в карман.

- Краденые чаиски, - сказал он, наливая стакан. - Ну ладно... пей...

Пьяница взял в руки стакан, сверкнул на него глазами, насколько хватило силы сверкнуть у его пьяных, мутных глаз, и выпил... выпил с чувством, с судорьжной расстановкой. Пропив медальон с портретом,, он стыдливо опустил глаза и пошел в угол. Там он примостился на скамье возле богомолки, съежился и закрыл глаза.

Прошло полчаса в тишине и безмолвии. Шумел только ветер, напевая в трубе свою осеннюю рапсодию. Богомолки стали молиться богу и бесшумно располагаться под скамьями на ночлег. Тихон раскрыл медальон и загляделся на женскую головку, улыбавшуюся из золотой рамочки кабаку, Тихооу, бутылкам.

На дворе скрипнула телега. Послышалось "тпррр" и шлепанье по грязи... В кабак вбежал маленький мужичок в длинном тулупе и с острой бородой. Он был мокр и грязен.

- Ну-кася! - крикнул он, стуча пятаком о прилавок. - Стакан мадеры настоящей! Наливай!

И, ухмрски повернувшись на одной ноге, он окинул взглядом всю компанию.

- Растаяли сахарные, тетка ваша подкурятина! Дождя испугались, ахиды! Нежные! А это что за изюмина?

Мужичонок прыгнул к прохвосту и поглядел ему в лицо.

- Вот туды! Барин! - сказал он. - Семен Сергеич! Господа наши! А? С какой такой стати вы в этом кабаке прохлаждаетесь? Нешто вам здесь место? Эх... мученик несчастный!

Барин взглянул на мужичонка и закрылся рукавом. Мужичонок вздохнул, покачал головтй, отчачнно махнул обеими руками и пошел к прилавку пить водку.

- Это наш барин, - шепнул он Тихону, кивнув на прохвоста. - Наш помещик, Семен Сергеич. Видал, каков? На какого человека похож теперь? А? То-то вот... пьянство до какой степени...

Выпив водку, мужичонок вытер рукавом губы и продолжал:

- Я из его деревни. За четыреста верст отседа, из Ахтиловки... Крепостными у его отца были... Этакая жалость, брат! Этакая жалость! Славный такой господин был... Вон она, лошадка-то на дворе! Видишь? Это он мне на лошадку дал! Ха-ха! Судьба!

Через десять минут вокруг мужичонка сидели извозчики и богомольцы. Тихим, нервным тенорком, под шумок осени, рассказывал он им повесть. Семен Сергеич сидел в том же углу, закрыв глаза и бормоча. Он тоже слушал.

- Всё это из одного малодушества вышло, - рассказывал мужичонок, двигаясь и жестикулируя руками. - С жиру... Господин он был богатый, большой, на всю, значит, губернию... Ешь, пей - не хочу! Сами, небсь, видали... Сколько разов тут в коляске мимо этого самого кабака проезжал. Богатый был... Помню, лет пять тому назад едет через Микишкинский паром и заместо пятака рупь выкидыяает... Из-за пустяшного предмета разоренье его началосо. Первое дело - из-за бабы. Полюбил он, сердешный, одну городскцю... Пуще жизни. Полюбилась ворона пуще ясна сокола... Марьей Егоровньй, подлая, прозывалась, а фамилич такая чудная, что и не выговоришь. Полюбил и посватался, стало быть, как это по-божецки требуется. А она, известно, согласир дала, потому - барин он не из пустяшных, тверезый и при деньгах... Прохожу я однажды вечерком, помню это, через ихний сад; смотрю, аони сидят на лавочке и друг дружку целуют. Он ее раз, она, змея, его - два. Он ее за белу ручку, а она - вспых! так и жмется к ему, чтоб ей шут!.. Люблю говорит тебя, Сеня... А Сеня, как окаянный человкк, ходит везде и счастьем похваляется сдуру... Тому рупь, тому два... Мне вот на лошадь дал... Всем нм долги простил на радостях. Подошло дело к свадьбе... Повенчались, как следовает... В самый раз, когда господам за ужин садиться, она возьми да и убеги в карете... В город к аблакату бежала, к полюбовнику. После венца-то, шкура! А? В самый настоящий момент! А? Очумел с той поры, запил... Вот как, видишь... Ходит, как шальной, и об ней, шкуре, думает. Любти! Должно, идет теперь пешком в город на нее одним глазочком взглянутьь... Второе дело, братцы, откуда разоренье пошло, - зять, сестрин муж... Вздумал он за зятя в банковом обчестве поручиться... тысяч на тридцать... Зять, известно, знает, шельма, свою пользу и ухом своим собачьим не ведет, а с нашего взяли все трижцать тысяч... Глупый человек за глупость и муки терпит... Жена со своим аблакатом детей прижила, зять около Полтавы именье купил, а наш ходит, как дурак, по кабакам да к нашему брату мужику с жалобой лезет: "Потерял я, братцы, веру! Не в кого мне теперь, это самое, верить!" Малодушество! У всякого человека свое горе бывает, так и пить, значит? Вот у нас, к примеру взять, старшина. Жена к себе учителя среди бела дня водит, мужнины деньги на хмель изводит, а старшина ходит себе да усмешки на лице делает... Поосунулся только малость...

- Кому какую бог силу дал... - вздохнул Тихон.

- Сила разная бывает - это правильно.

Долго мужичонок рассказывал. Когда он кончил, воцарилась в кабаке тишина.

- Эй, ты... как вас?.. несчастный человек! Иди, выпей! - сказал Тихон, обращаясь к барину.

Барин подошел к прилавку и с наслаждением выпил милостыню...

- Дай мне на минутку медальон! - шепнул он Тихону. - Посмотрю только и... отдам...

Тихон нахмурился и молча отдал ему медальон. Малый с рчбым лицом вздохнул, покрутил головой и потребовал втдки.

- Выпей, барин! Эх! Без водки хорошо, а с водкой еще лучше! При водке и горе не горе! Валяй!

Выпив пять стаканов, барин отправился в угол, раскрыл медальон и пьяными, мутными глазами стал искать дорогое лицо... Но лица уже не было... Оно было выцарапано из медальона ногтями добродетельного Тихона.

Фонарь вспыхнул и потух. В углу скороговоркой забредила богомолка. Малый с рябым лицом вслух помолился богу и растянулся на прилавке. Кто-то еще подъехал... А дождь лил и лил... Холод становился всё сильней и сильней, и, казалось, конца не будет этой подлой, темной осени. Барин впивался глазами в медальон и всё искал женское лицо... Тухла свеча.

Весна, где ты?





В ЛАНДО



Дочери действительного статского советника Брындина, Кити и Зина, катались по Невскому в ландо. С ними каталась и их кузина Марфуша, маленькая шестнадцатилетняя провинциалка-помещица, приехавшая на днях в Питер погостить у знатной родни и поглядеть на "достопримечательности". Рядом с нею сидел барон Дронкель, свежевымытый и слишком заметно вычищенный человечек в синем пальто и синей шляпе. Сестры катались и искоса прглядывали на свою кузину. Кузина и смешила и компрометировала их. Наивеая девочка, отродясь не ездившая в ландо и не слыхавшая столичного шума, с любопытством рассматривала обивку в экиааже, лакейскую шляпу с галунами, вскрикивала при каждой встрече с вагоном конножелезки... А ее вопросы были еще наивнее и смешнее...

- Сколько получает жалованья ваш Порфирий? - спросила она, между прочим, кивнув на лакея.

- Кажется, сорок в месяц...

- Не-уже-ли?! Мой брат Сережа, учитель, получает только тридцать! Неужели у вас в Петербурге так дорого ценится труд?

- Не задавайте, Марфуша, таких вопросов, - сказала Зина, - и не глядите по сторонам. Это неприлично. А вон поглядите, - поглядите искоса, а то неприлично, - какой смешной офицер! Ха-ха! Точно уксусу выпил! Вы, барон, бываете таким, когда ухаживаете за Амфиладовой.

- Вам, mesdames, смешно и весело, а меня терзает совесть, - сказал барон. - Сегодня у наших служащих панихида по Тургеневе, а я по вашей милости не поехал. Неловко, знаете ли... Комедия, а все-таки следовало бы поехать, показать свое сочувствие... идеям... Mesdames, скажите мне откровенно, приложа руку к сердцу, нравиися вам Тургенев?

- О да... понятно! Тургенев ведь...

- Подите же вот... Всем, кого ни спрошу, нравится, а мне... не понимаю! Или у меня мозга нет, или же я такой отчаянный скептик, но мне кажется преувеличенной, если не смешной, вся эта галиматья, поднятая из-за Тургенева! Писатель он, не стану отрицать, хороший... Пишет гладко, слог местами даже боек, юмор есть, но... ничего особенного... Пишет, как и все русские писаки... Как и Григорьевич, как и Краевский... Взял я вчера нарочно из библиотеки "Заметки охотника", прочел от доски до доски и не нашел решительно ничего особенного... Ни самосознания, ни про свободу печати... никакой идеи! А про охоту так и вовсе ничего нет. Написано, впрочем, недурно!

- Очень даже недурно! Он очень хороший писатель! А как он про любовь писал! - вздохнула Кити. - Лучше всех!

- Хорошо писал про любовь, но есть и лучше. Жан Ришпен, например. Что за прелесть! Вы читали его "Клейкую"? Другое дело! Вы читаете и чувствуете, как всё это на самом деле бывает! А Тургенев... что он написал? Идеи всё... но какие в России идеи? Всё с иностранной почвы! Ничего оригинального, ничего самородного!

- А природу как он описывал!

- Не люблю я читать описания природы. Тянет, тянет... "Солнце зашло... Птицы запели... Лес шелестит..." Я всегда пропускаю эти прелести. Тургенев хороший писатель, я не отрицаю, но не признаю за ним способности творить чудеса, как о нем кричат. Дал будто толчок к самосознанию, какую-то там политическую совесть в русском народе ущипнул за живое... Не вижу всего этого... Не понимаю...

- А вы читали его "Об
Страница 37 из 59 Следующая страница