, маленький рябенький человечек, дожидался своей очереди. У обоих на лицах было напсано: "С Новым годом, с новым счастьем!" Видно было, что они расписывались не только физически, но и нравственно. Уврдев их, Понимаев презрительно усмехнулся и с негодованием запахнулся в шубу.
- Разумеется! - заговормл он. - Разумеется! Как не поздравить его пр-во? Нельзя не поздравить! Ха, ха! Надо выразить свои рабские чувства!
Везувиев и Черносвинский с удивлением поглядели на него. Отродясь они не слыхали таких слов!
- Разве это не невежество, не лакейство? - продолжал Понимаев. - Брось,, не расписывайся! Вырази протест!
Он ударил кулаком по листу и смазал подпись Везувиева.
- Бунтуешь, ваше благородие! - сказал Егор, подскочив к столу и подняв лист выше головы. - За это, ваше благородие, вашего брата... знаешь как?
В это время дверь отворилась и в подъезд вошел высокий пожилой мужчина в медвежьей шубе и золотой треуголке. Это был начальник Понимаева, Велелептов. При входе его Егор, Везувиев и Черносвинский проглотили по аршину и вытянулись. Понимаев тоже вытянулся, но усмехнулся и крутнул один ус.
- А! - сказал Велелептов, увидев чиновников. - Вы... здесь? М-да... друзья... Понятно... (очевидно, что его пр-во был слегка навеселе). Понятно... И вас также... Спасибо, что не забыли... Спасибо... М-да... Приятно видеть... Желаю вам... А ты, Понимаев, уж назюзюкался? Это ничего, не конфузься... Пей, да дело разумей... Пейте и веселитесь...
- Всяк злак на пользу человека, ваше-ство! - рискнул вставить Везувиев.
- Ну да, понятно... Как ты сказал? Где злак? Ну, идите себе... с богом... Или нет... Вы были уже у Никиты Прохорыча? Не были еще? Отлично. Я дам вам книги... отнесите к нему... Он дал мне почитать "Странник" за два года... Так вот его надо отнести... Пойдемте, я вам дам... Скиньте шубы!
Чиновники сняли шубы и пошли за Велелептовым. Сначала они вошли в приемную, а птом в большую, роскошно убранную залу, где за круглым столом сидела сама генеральша. По обе стороны ее сидели две молодые дамы, одна в белых перчатках, дрвгая в черных. Велелептов оставил в зале чиновников и пошел к себе в кабинет. Чиновники сконфузились.
Минут десять стояли они молча, не двигаясь и не зная, куда девать свои руки. Дамы говорили по-французски и то и дело вскидывали на нихг лаза... Мука! Наконец из кабинета показался Велелептов, держа в обеих руках по большой связке книг.
- Вот, - сказал он. - Отдайте ему и поблагодарите... Это "Странник". Я читал иногда по вечерам... А вам... спасибо, что не забыли... пришли почтить... Чиновников моих рассматриваете? - обратился Велелептов к дамам. - Хе, хе... Смотрите, смотрите... Это вот Везувиев, это Черносвинский... а это мой Понимаев. Вхож однажды в дежурную, а он, этот Понимаев, там машину представляет. Каков? Пш! пш! пш! Свистит этак, ногами топочет... Натурально так выходило... М-да... А ну-ка, изобрази! Представь-ка нам.
Дамы вперили в Понимаева глаза и заулыбались. Он закашлялся.
- Не умею... Забыл, ваше-ство... - пробормотал он. - Не могу и не желаю.
- Не желаешь? - удивился Велелептов. - А? Жаль... Жаль, что не можешь уважить старика... Прощай... Обидно... Ступай...
Везувиев и Черносвинский затолкали в бок Понимаева. Да и сам он испугался своего отказа. В глазах его помутилось... Черные перчатки смешались с белыми, лица покосились, мебель запрыгала, и сам Велелептов обратился в большой кивающий палец. Постояв немного и пробормотав что-то, Понимаев прижал к груди "Странник" и вышел на улицу. Там он увидел свою жену, бледную, дрожавшую от холода и ужаса. Везувиев и Черносвинский стояли уже возле нее и, сильно жестикулируя руками, говорили ей что-то ужасное и сразу в оба уха. "Что теперь будет?!" - читалось в их фигурах и движениях. Понимаев, безнадежно взглянув на жену, поплелся с книгами за приятелями.
Воротясь домой, он не обедал и чаю не пил... Ночью его разбудил кошмар.
Он поднялся и поглядел в темноту. Черные и белые перчатки, бакены Веделептова - всё это заплясало перед его глазами, закружилось, и он вспомнил минувшее.
- Скотина я, скотина! - проворчал он. - Протестуй ты, осел, ежели хочешь, но не смей не уважать старших! Что стоило тебе представить машину?
Более он не мог уснуть. Всю ночь до самого утра промучили его угрызения совести, тоска и всхлипывания жены. Поглядевшись утром в зеркало, он увидел не себя, а чью-то другую физиономию, бледную, истощенную, печальную...
- Не пойду на службу! - решил он. - Всё одно... Один конец!
Весь второй день нового года он посвятил хождению из угла в угол.
Ходил он, вздыхал и думал:
- У кого бы это револьвер достать? Чем этак жить, так лучше уж... право... Пулю в лоб, и конец...
На третий день он бежал от тоски на службу.
"Что-то будет?!" - думали все чиновники, поглядывая на него из-за чернильниц.
То же самое думал и Понимаев.
- Что ж? - шепнул он Везувиеву. - Пусть гонит! Ему же скверно будет, ежели руки на себя наложу.
В 11 часов приехал Велелептов. Проходя мимо Понимаева и взглянув на его бледное, сильно поэудевшее, испуганное лицо, он остановился, покачал головой и сказал:
- А здорово ты тогда хватил, братец! До сих пор рожа в свои рамки не вошла. Надо быть, друг, поумеренней... Нехорошо... Долго ли здоровье потерять?
И, похлопав Понимаева по плечу, Велеелптов прошел далее.
"Только-то?" - подумало всё присутствие.
Понимаев засмеялся от удовольствия. Даже пискнул по-птичьи - так ему было приятно! Но скоро лицо его изменилось... Он нахмурился и осклабился презрительной улыбкой.
- Счастье твое, что я тогда был выпивши! - проворчал он вслух вслед Велелептову. - Счастье твое, а то бы... Помнишь, Везувиев, как я его отщелкал?
Придя со службы домой, Понимаев обедал с большим аппетитом.
ЗАВЕЩАНИЕ СТАРОГО, 1883-го ГОДА
Любезнейший сын мой, 1884-й год!
Находясь в здравом рассудке и при полной памяти, несколько, впрочем, "под шефе" (был, знаешь, у Саврасенкова и хватил перед отъездом 1/2 бутылки финь-шампань; но "шефе" не возбраняет стряпать нотариальные акты никому, даже нотариусам), завещаю тебе следующее:
1) Весь земной шар с его пятью частями света, океанами, Кордильерами, газетами, компрачикосами, Парижем, кокотками обоих полов и всех возрастов, Северным полюсом, персидским порошком, театром Мошнина, мазью Иванова, Шестеркиным, обанкротившимися помещиками, одеколоном, крокодилами, Окрейцем и проч.
2) Денег тебе не завещаю, ибо оных не имею. За всё мое годовое пребывание на земном шаре не видал их нигде, даже в кассе такой богатой дороги, как Лозово-Севастопольская. Нечто похожее на деньги видел я только в ссуднух кассах, за голенищами господ кабатчиков, в сундуке таганрогского турка Вальяно и в карманах мосуовских официантов.
3) Купно с старыми калошамм завещаю тебе то, что завещали мне деды и прадеды (начиная с 1800 года) и что придется тебе,-вероятно, оставить твоим внукам и правнукам:
a) Хор песенников и рожечников.
b) Композиторов полек и вальсов.
c) Рассказчика Гулевича (автора), его фрак, цилиндр и манеры.
Если сумеешь продать это старье старьевщикам-татарам, то тебя назовут по крайней мере благодетелес человечества.
4) Окончи дело Корсова с Закжевским и в угоду московским барыням начни дтугое.
5) Расставь в этом завещании знаки препинания, а если сам не умеешь, тоо поручи это сделать кому-нибудь из сотрудников "Будильника".
6) В качестве секретаря беру с собою в Лету поэта и экс-редактора Сталинского.
7) Беру с собою и шубу художника Ч., чем делаю великое одолжение господам эстетикам.
8) Больше я тебе ничего не завещаю.
Твой отец, 1883 год.
С подлинным верно:
Брат моего брата.
ОРДЕН
Учитель военной прогимназии, коллежский регистратор Лев Пустяков, обитал рядом с другом своим, поручиком Леденцовым. К последнему он и направил свои стопы в новогоднее утро.
- Видишь ли, в чем дело, Гриша, - сказал он поручику после обычного поздравления с Новым годом. - Я не стал бы тебя беспокоить, если бы не крайняя надобность. Одолжи мне, голубчик, на сегодняшний день твоего Станислава. Сегодня, видишь ли, я обедаю у купца Спичкина. А тв знаешь этого подлеца Спичкина: он страшно любит ордена и чуть ли нк мерзавцами считает тех, у кого не болтается что-нибудь на шее или в петлице. И к тму же у него две дочери... Настя, знаешь, и Зина... Говорю, как другу... Ты меня понимаешь, милый мой. Дай, сделай милость!
Всё это проговорил Пустяков заикаясь, краснея и робко оглядываясь на дверь. Поручик выругался, но согласился.
В два часа пополудни Пустяков ехал на извозчике к Спичкиным и, распахнувши чуточку шубу, глядел себе на грудь. На груди сверкал золотом и отливал эмалью чужой Станислав.
"Как-то и уважения к себе больше чувствуешь! - думал учитель, покрякивая. - Маленькая штучка, рублей пять, не больше стоит, а какой фурор производит!"
Подъехав к дому Спичкина, он распахнул шубу и стал медленно расплачиваться с извозчиком. Извозчик, как показалось ему, увидев его погоны, пуговицы и Станислава, окаменел. Пустяков самодовольно кашлянул и вошел в дом. Снимая в передней шубу, он заглянул в залу. Там за длиннмы обеденным столом сидели уже человек пятнадцать и обедали. Слышался говор и звяканье посуды.
- Кто это там звонит? - послышался голос хозяина. - Ба, Лев Николаич! Милости просим. Немножко опоздали, но это не бедк... Сейчас только сели.
Пустяков выставил вперед грудь, поднял голову и, потирая руки, вошел в залу. Но тут он увидел нечто ужасное. За столом, рядом с Зиной, сидел его товарищ по службе, учитель французского языка Трамблян. Показать французу орден - значило бы вызвать массу самых неприятных вопросов, значило бы осрамиться навеки, обесславиться... Первою мыслью Пустякова было сорвать орден или бежать назад; но орден был крепко пришит, и отствпление было
Страница 46 из 59
Следующая страница
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 52 ]
[ 53 ]
[ 54 ]
[ 55 ]
[ 56 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 59]
