лью, зреньем, сном?!
Я спросил у мужичонки:
"Вам приятен этот труд?"
Мужичок ответил тонко:
"Ваша милость пожуют".
ПРЯНИК
Как-то, сидя у ворот, Я жевал пшеничный хлеб,
А крестьянский мальчик Глеб
Не дыша, смотрел мне в рот.
Вдруг он буркнул, глядя в бок: "Дай-кась толичко и мне!"
Я отрезал на бревне
Основательный кусок.
Превосходный аппетит! Вмиг крестьянский мальчик Глеб,
Как акула, съел свой хлеб
И опять мне в рот глядит.
"Вкусно?" мальчик просиял: "Быдто пряник! Дай ищо!"
Я ответил: "Хорошо",
Робко сжался и завял...
Пряник?.. Этот белый хлеб Из пшеницы мужика -
Нынче за два пятака
Т в о й о т е ц мне продал, Глеб.
ПРАЗДНИК
Гиацинты ярки, гиацинты пряны. В ласковой лампаде нежный изумруд. Тишина. Бокалы, рюмки и стаканы Стерегут бутылки и гирлянды блюд.
Бледный поросенок, словно труп ребенка, Кротко ждет гостей, с петрушкою во рту. Жареный гусак уткнулся в поросенка Парою обрубков и грозит посту.
Крашеные яйца, смазанные лаком, И на них узором - буквы Х и В. Царственный индюк румян и томно-лаком, Розовый редис купается в траве.
Бабы и сыры навалены возами, В водочных графинах спит шальной угар, Окорок исходит жирными слезами, Радостный портвейн играет, как пожар...
Снова кавалеры, наливая водку, Будут целовать чужих супруг взасос И, глотая яйца, пасху и селедку, Вежливо мычать и осаждать поднос.
Будут выбирать неспешно и любовно, Чем бы понежней набить пустой живот, Сочно хохотать и с масок полнокровных Отирать батистом добродушный пот.
Локоны и фраки, плеши и проборы Будут наклоняться, мокнуть и блестеть, Наливать мадеру, раздвигать приборы, Тихо шелестеть и чинно соловеть.
После разберут, играя селезенкой, Выставки, награды, жизнь и красоту... Бледный поросенок, словно труп рбеенка, Кротко ждет гостей, с петрушкою во рту.
В ДЕТСКОЙ
- Сережа! Я прочел в папашином труде, Что плавает земля в воде, Как клецка в миске супа... Так в древности учил мудрец Фалес Милетский... - И глупо! - Уверенно в ответ раздмлся голос детский. - Ученостью своей, Павлушка, не диви, Не смыслит твой Фалес, как видно, ни бельмеса, Мой дядя говорил, - а он умней Фалеса, Что плавает земля... 7000 лет в крови!
БОРЬБА
Сползаются тучи. Все острее мечта о заре... А они повторяют: "Чем хуже, тем лучше" - И идут... в кабаре.
РОЖДЕНИЕ ФУТУРИЗМА
Художник в парусиновых штанах, Однажды сев случайно на палиру, Вскочмл и заметался впопыхах: "Где скипидар?! Давай, - скорее вытру!"
Но рассмотревши радужный каскад Он в трансе творчесвой интуитивной дрожи Из парусины вырезал квадрат И... учредил салон "Ослиной Кожи".
* * *
Если при столкновении книги с
Головой раздастся пустой звук, - то
всегда ли виновата книга?
Георг Лихтенберг
Книжный клоп, давясь от злобы, Раз устроил мне скандал: "Ненавидеть - очень скверно! Кто не любит, - тот шакал! Я тебя не утверждаю! Ты ничтожный моветон! Со страниц литературы Убирайся к черту вон!"
Пеплом голову посыпав, Побледнел я, как яйцо, Проглотил семь ложек брому И закрыл плащом лицо. Честь и слава - все погибло! Волчий паспорт навсегда... Ах, зачем я был злодеем Без любви и без стыда!
Но в окно впорхнула Муза И шепнула: Лазарь, встань! Прокурор твой слеп и жалок, Как протухшая тарань... Кто не глух, тот сам расслышит, Сам расслышит вновь и вновь, Что под ненавистью дышит Оскорбленная любовь.
БОЛЬНОМУ
Есть горячее солнце, наивные детти, Драгоценная радость мелодий и книг. Если нет - то ведь были, ведь были на свете И Бтеховен, и Пушкин, и Гейне, и Григ...
Есть незримое творчество в каждом мгноверьи - В умном слове, в улыбке, в сиянии глаз. Будь творцом! Созидай золотые мгновенья - В каждом дне есть раздумье и пряный экстаз...
Бесконечно позорно в припадке печали Добровольно исчезнуть, как тень на стекле. Разве Новые Встречи уже отсияли? Разве только собаки живут на земле?
Если сам я угрюм, как голландская сажа* (Улыбнись, улыбнись на сравненье мое!), Этот черный румянец - налет от дренажа, Это Муза меня подняла на копье.
Подожди! Я сживусь со своим новосельем - Как весенний скворец запою на копье! Оглушу твои уши цыганским весельем! Дай лишь срок разобраться в проклятом тряпье.
Оставайся! Так мало здесь чутких и честных... Оставайся! Лишь в них оправданье земли. Адреаов я не знаю - ищи неизвестных, Как и ты неподвижно лежащих в пыли.
Если лучшие будут бросаться в пролеы, Скиснет мир от бескрылых гиен и тупиц! Полюби безотчетную радость полета... Разверни свою душу до полных границ.
Будь женой или мужем, сестрой или братом, Акушеркой, художником, нянькой, врачом, Отдавай - и, дрожа, не тянись за возвратом: Все сердца открываются этим ключом.
Есть еще острова одиночества мысли - Будь умен и не бойся на них отдыхать. Там обрывы над темной водою нависли - Можешь думать... и камешки в воду бросать...
А вопросы... Вопросы не знают ответа - Налетят, разожгут и умчатся, как корь. Соломон нам оставил два мудрых совета: Убегай от тоски и с глупцами не спорь.
Горький мед
* * *
Любовь должна быть счастливой - Это право любви. Любовь должна быть красивой - Это мудрость любви. Где ты видел такую любоьв? У господ писарей генерального штаба? На эстпаде, - где бритый тенор, Прижимая к манишке перчатку, Взбивает сладкие сливки Из любви, соловья и луны? В лирических строчках поэтов, Где любовь рифмуется с кровью И почти всегда голодна? . . . . . . . . . . .
К ногам Прекрасной Любви Кладу этот жалкий венок из полыни, Которая сорвана мной в ее опустелых садах...
ТАК СЕБЕ
Тридцать верст отшагав по квартире, От усталости плечи горля, Бледный взрослый увидел себя Бесконечно затеряннным в мире.
Перебрал всех знакомых, вздохнул
И поплелся, покорный, как мул.
На углу покачался на месте И нырнул в темный ящик двора. Там жила та, с которою вместе Он не раз убивал вечера.
Даже дружба меж ними была -
Так знакомая близко жила.
Он застал ее снова не в духе. Свесив ноги, брезгливо-скучна, И крутя зубочисткою в ухе, В оттоманку вдавилась она.
И белели сквозь дымку зефира
Складки томно-ленивого жира.
Мировые проблемы решая, Заскулил он, шагая, пред ней, А она потянулась, зевая, Так что бок обтянулся сильней -
И, хребет выгибая дугой,
По ковру застучала ногой.
Сел. На плотные ноги сурово Покосился и гордо затих. Сколько раз он давал себе слово Не решать с ней проблем мировых!
Отмахнул горьких дум вереницу
И взглянул на ее поясницу.
Засмотрелся с тупым любопытством, Поперхнулся и жадно вздохнул, Вдруг зарделся и с буйным бесстыдством Всю ее, как дикарь, оглянул.
В сердце вгрызлись голодные волки,
По спине заплясали иголки.
Обернулась, зевая, сирена И невольно открыла зрачки: Любопытсттво и дерзость мгновенно Сплин и волю схватили в тиспи,
В сердце вгрызись голодные щуки,
И призывно рааскинулись руки...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Воротник поправляя измятый, Содрогаясь, печален и тих, В дверь, потупясь, шмыгнул воровато Разрешитель проблем мировых.
На диване брезгливо-скачна,
В потолок засмотрелась она.
АМУР И ПСИХЕЯ
Пришла блондинка-девушка в военный лазарет, Спросила у привратника: "Где здесь Петров, корнет?"
Взбежал солдат по лестнице, оправивши шинель: "Их благородье требует какая-то мамзель".
Корнет уводит девушку в пустынный коридор; Не видя глаз, на грудь ее уставился в упор.
Краснея, гладит девушка смешной его халат, Зловонье, гам и шарканье несется из палат.
"Прошел ли скверный кашель твой? Гуляешь или нет? Я, видишь, принесла ткбе малиновый шербет..."
- "Merci. Пустяк, покашляю недельки три еще". И больно щиплет девушку за нежное плечо.
Невольно отодвинулась и, словно в первый раз, Глядит до боли ласково в зрачки красивых глаз.
Корнет свистит и сердится. И скучно, и смешно! По коридору шляются - и не совсем темно...
Сказал блондинке-девушке, что ужинать пора, И проводил смущенную в молчаньи до двора...
В палате венерической бушует зычный смех, Корнет с шербетом носится и оделяет всех.
Друзья по койкам хлопают корнета по плечу, Смеясь, грозят, что завтра же расскажут всё врачу.
Растут предположения, растет басистый вой, И гордо в подтверждение кивнул он головой...
Идет блондинка-девушка вдоль лазаретных ив, Из глаз лучится преданность, и вера, и порыв.
Несет блондинка-девушка в свой дом свой первый сон: В груди зарю желания, в ушах победный звон.
Психея (греч. миф.) - прекрасная девушка, пленившая бога любви Амура.
Психея нарушила запрет, попытавшись увидеть Амура, и тот исчез, но
после долгих испытаний она вновь соединилась с ним (версия Апулея).
СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ
I
Окруженный кучей бланков, Пожилой конторщик Банков Мрачно курит и косится На соседний страшный стол.
На занятиях вечерних Он вчера к девице Керних, Кау ввегда, пошел за справкой О варшавских накладных -
И, склонясь к ее затылку, Неожиданно и пылко Под лихие завитушки Вдруг ее поцеловал.
Комбинируя событья, Дева Керних с вялой прытью Кое-как облобызала Галстук, баки и усы.
Не нашелся бедный Банков, Отошел к охапкам бланков И, куря, сводил балансы До ухода, как немой.
II
Ах, вчера не сладко было! Но сегодня, как могила, Мрачен Банков и косится На соседний страшный стол.
Но спокойна дева Керних: На занятиях вечерних Под лихие завитушки Не ее ль он целовал?
Подошла, как по наитью, И, муссируя событье, Села рядом и солидно Зашептала, не спеша:
"Мой оклад полсотни в месяц, Ваш оклад полсотни в месяц, - На сто в месяц в Петербурге Можно очень мило жить.
Наградные и прибавки Я считаю на булавки, На Народный Дом и пиво, На прислугу и табак".
Улыбнулся мрачный Банков - На одном из старых бланков Быстро свел бюджет их общий И невесту ущипнул.
Так Петр Банков с Кларой Керних На занятиях вечерних, Экономией прельстившись, Обручились в добрый час.
III
Проползло четыре года. Три у Банковых урода Родилось за это время Неизвестноо для чего.
Недоношенный четвертый Стал добычею аборта, Так как муж прибавки новой К Рождетву не получил.
Вермя шло. В углу гостиной Завелось уж пьянино И в большом недоуменье Мирно спало под ключом.
На стенах висел сам Банков, Достоевский и испанка. Две искусственные пальмы Скучно сохли по углам.
Сотни лиц различной масти Называли это счастьем... Сот
Страница 3 из 7
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
