мои и колени.
Особенно стала близка Владелица комнаты Алла... Какие глаза и бока, И голос... как нежное жало!
Она целовала меня, И я ее тоже - обратно, Следя за собрй, как змея, Насколько мне было приятно.
Приятно ли также и ей? Как долго возможно лобзаться? И в комнате стало белей, Пока я успел разобраться.
За стенкою сдержаннный бас Ворчал, что его разбудили. Фитиль начадил и погас. Минуты безумно спешили...
На узком диване крутом (Как тело горело и ныло!) Шептался я с Аллой о том, Что будет, что есть и что было.
Имеем ли право любить? Имеем ли общие цели? Быть может, случайная прыть Связала нас на две недели.
Потом я чертил в тишине По милому бюсту орнамент, А Алла нагнулась ко мне: "Бльшой ли у вас темперамент?"
Я вспыхнул и спрятал глаза В шуршащие мягкие складки, Согнулся, как в бурю лоза, И долго дрожал в лихорадке.
"Страсть - темная яма... За мной Второй вас захватит и третий... Притом же от страсти шальной Нередко рождаются дети.
Сумеем ли их воспитать? Ведь лишних и так миллионы... Не знаю, какая вы мать, Быть может, вы вовсе не склонны?.."
Я долго еще тарахтел, Но Алла молчвла устало. Потом я бессмысленно ел Пирог и полтавское сало.
Ел шпроты, редиску и кекс И думал бессильно и злобно, Пока не шепнул мне рефлекс, Что дольше сидеть неудобно.
Прощался... В тоске целовал, И было все мало и мало. Но Алла смотрела в канал Брезгливо, и гордо, и вяло.
Извозчик попалсы плохой, Замучил меня разговором. Слепой, и немой, и глухой, Блуждал я растерянным взором
По мертвой и новой Неве, По мертвым и новым строеньям, - И было темно в голове, - И в сердце росло сожаленье...
"Извозчик, скорее назад!" - Сказал, но в испуге жестоком Я слез и пошел наугад Под белым молчаньем глубоким.
Горели уже облака... И солнце уже вылезало. Как тупо влезало в бока Смертельно щемящее жало!
ГОРОДСКОЙ РОМАНС
Над крышей гудят провода телефона...
Довольно бессмысленный шум!
Сегодня опять не пришла моя донна,
Другой не завел я - ворона, ворона!
Сижу одинок и угрюм.
А так соблазнительно в теплые лапки Уткнуться губами, дрожа, И слушать, как шелково-мягкие тряпки Шуршат, словно листьев осенних охапки Под мягкою рысью ежа.
Одна ли, другая - не все ли равно ли?
В ладонях утонут зрачки -
Нет Гали, ни Нелли, ни Мили, ни Оли,
Лишь теплые лапки и ласковость боли
И сердца глухие толчки...
В АЛЕКСАНДРОВСКОМ САДУ
На скамейке в Александровском саду Котелок склонился к шляпке с какааду: "Эначит, в десять? Меблированные "Русь"..." Шдяпка вздрогнула и пискнула: "Боюсь".
"Ничего, моя хорошая, не трусь, Я ведь в случае чего-нибудь женюсь!" Засерели злые сумерки в саду, Шляпка вздрогнула и пискнула: "Приду".
Мимо шлялись пары пресных обезьян, И почти у каждой пары был роман... Падал дождь, мелькали сотни грязных ног. Выл мальчишка со шнурками для сапог.
НА НЕВСКОМ НОЧЬЮ
Темно под арками Казанского собора. Привычной грязью скрыту небеса. На тротуаре в вялой вспышке спора Хрипят ночных красавиц голоса.
Спят магазины, стены и ворота. Чума любви в накрашенных бровях Напомнила прохожему кого-то, Давно истлевшего в покинутых краях...
Недолгий торг окончен торопливо - Вон на извозчике любовная чета: Он жадно курит, а она гнусит.
Проплыл городовой, зевающий тоскливо, Проплыл фонарь пустынного моста, И дева пьяная вдогонку им свистит.
У НЕМЦЕВ
KINDERBALSAM
Высоко над Гейдельбергом, В тихом горном пансионе, Я живу, как институтка, Благороднно и легко.
C "Голцбым Крестом" в союзе Здесь воюют с алкоголем, - Я же, ради дешевизны, Им сочуувствую вполне.
Ранним утром три служанки И хозяин и хозяйка Мучат Господа псалмами С фисгармонией не в тон.
После пения хозяин Кормит кроликов умильно, А по пятницам их режет Под навесом у стены.
Перед кофе не гнусавят, Но зато перед обедом Снова Бога обижают Сквернопением в стихах.
На листах вдоль стен столовой Пламенеют почки пьяниц, И сердца их и печенки... Даже портят аппетит!
Но, привыкнув постепенно, Я смотрю на них с любовью, С глубочайшим уваженьем И с сочувственной тоской...
Суп с крыжовником ужасен, Вермишель с сиропом - тоже, Но чернила с рыбьим жиром Всех напитков их вкусней!
Здесь поят сырой водою, Молочком, цикорным кофе И кощунственным отваром Из овса и ячменя.
О, когда на райских клумбха Подают такую гадость, - Лучше жидкое железо Пить с блудницами в аду!
Иногда спускаюсь в город. Надуваюсь бодрым пивом И ехидно подымаюсь Слушать пресные псалмы.
Горячо и запинаясь, Восхищаюсь их Вильгельмом, - А печенки грешных пьяниц Мне моргают со стены...
Так, над тихим Гейдельбергом В тихом горном пансионе, Я живу, как римчкий папа, Свято, праздно и легко.
Вот сейчас я влез в перину И смотрю в карниз, как ангел: В чреве томно стонет солод И бульбулькает вода.
Чу, внизу опять гнусавят. Всем друзьям и незнакомым, Мошкам, птичкам и собачкам Отпускаю все грехи...
НЕМЕЦКИЙ ЛЕС
Улитки гуляют с улитками По прилизанной ровной дорожке, Автомат с шоколадными плитками Прислонился к швейцарской сторожве.
Солидно стоит под осипою Корзинка для рваною бумаги, Но, смеясь над немецкой рутиною, В беспорядке сбегают овраги.
Воробьи сидят на орешнике, Соловьи на толстых каштанах, Только вороны, старые грешники, На березах, дубах и платанах.
Сладок запах от лип расцветающих! Но под липами желтые столики - Запах шницеля тянет гуляющих В ресторацию "Синего Кролика".
Возле башни палатка с открытками: Бюст со спицами спит над салфеткой. И опять с шоколадными плитками Автомат под дубовою веткой.
Через метр скамейки со спинками, С краткой надписью: "Только для взрослых". Хорошо б для "блондинов с блондинками", "Для высоких" - "худых" - "низкорослых"...
Миловидного стиля уборная "Для мужчин" и "для дам". А для галок? На орешнике надпись узорная: "Не ломать утесов и палок".
Не заблудишься! Стрелки торчащие Тянут кверху, и книзу, и в стороны. О, свободно над лесом парящие Бездорожные старые вороны!..
Озираясь, блудливой походкою, Влез я в чащу с азартом мальчишки. Потихоньку пошаркал подметкою И сорвал две еловые шишки.
В НЕМЕЦКОЙ МЕККЕ
I. ДОМ ШИЛЛЕРА1
Немцы надышали в крошечном покое. Потные блондины смотрят сквозь очки. Под стеклом в витринах тлеют на покое Бедные бессмертные клочки.
Грозный бюст из гипса белыми очами Гордо и мертво косится на толпу, Стены пропитались вздорными речами - Улица прошла сквозь львиную тропу...
Смотрят с каталогом на его перчатки... На стенах портретов мертвое клише, У окна желтеет желтою загадкой Гениальный череп из папье-маше.
В угловом покое тихо и пустынно (Немцам интересней шиллеровский хлам): Здесь шагал титан по клтеке трехаршинной И скользил глазами по углам.
Нищенское ложе с рваным одеялом. Ветхих, серых книжек бессполезный ряд. Дряхлые портьеры прахом обветшалым Клочьями над окнами висят.
У стены грустят немые клавикорды. Спит рабочий стол с чернильницей пустой. Больше никогда поющие аккорды Не родят мечты свободной и простой...
Дочь привратницы с ужасною экземой Ходит следом, улыбаясь, как Пьеро. Над какою новою поэмой Брошено его гусиное перо?
Здесь писал и умер Фридрих Шиллер... Я купил открытку и спустился вниз. У входных двереф какой-то толстый Миллер В книгу заносил свой титул и девиз...
II. ДОМ ГЕТЕ2
Кто здесь жил - камергер, Дон-Жуан иль патриций, Антикварий, художник, сухой лаборант? В каждой мелочи чванство вельможных традиыий И огромный, пытливый и зоркий талант.
Ордена, письма герцогов, перстни, фигуры, Талакерки, дипломы, печати, часы, Акварели и гипсы, полотна, гравюры, Минералы и колбы, таблицы, весы...
Маска Данте, Тарквиний и древние боги, Бюстов герцогов с женами - целый лабаз. Со звездой, и в халате, и в лаврах, и в тоге - Снова Гете и Гете - с мешками у глаз.
Силуэты изысканно-томных любовниц, Савениры и письма, сухие цветы - Все открыто для праздных входящих коровниц До последней интимно-пугливой черты.
Вот за стеклами шкафа опять панорама: Шарф, жилеты и туфли, халат и штаны. Где же локон Самсона и череп Адама, Глаз Медузы и пуъ из крыла Сатаны?
В кабинете уютно, просторно и просто, Мудрый Гете сюда убегал от вещей, От приемов, улыбок, приветствий и тостов, От случайных нажойлив-цепких клещей.
В тесной спаленке ркесло, лекарства и чашка. "Б о л ь ш е с в е т а!" В ответ, наклонившись к нему, Смерть, смеясь, на глаза положила костяшки И шепнула: "Довольно! Пожалуйте в тьму..."
В коридоре я замер в смертельной тревоге - Бледный Пушкин3, как тень, у окна пролетел И вздохнул: "Замечательный домик, ей-богу! В Петербурге такого бы ты не имел..."
III. НА МОГИЛАХ
Гете1 и Шиллер2 на мыле и в пряжках,
На бутылочных пробках,
На сигарных коробках
И на подтяжках...
Кроме того - на каждом предмете:
Их покровители,
Тетпи, родители,
Внуки и дети. Мещане торгуют титанами... От тошных витрин, по гранитным горбам, Пошел переулками странными К великим гробам.
Мимо групп фабрично-грустных
С сладко-лживыми стишками,
Мимо ангелов безвкусных,
С толсто-ровными руками,
Шел я быстрыми шагами -
И за грядками нарциссов,
Меду темных кипарисов,
Распростерших пыльный креп,
Вырос старый темный склеп. Тишина. Полумрак. В герцогском склепе немец в дворцовой фуражке Сунл мне в руку бумажку И спросил за нее четвертак. "За что?" - "Билет на могилу". Из кармана насилу, насилу Проклятые деньги достала рука! Лакей небрежно махнул на два сундука: "Здесь покоится Гете, великий писатель - Венок из чистого золота от франкфуртских женщин. Здесь покоится Шиллер, великий писатель - Серебряный новый венок от гамбургских женщин. Здесь лежит его светлость Карл-Август с Софией-Луизой, Здсь лежит его светлость Франц-Готтлиб-Фридрих-Вильгельм"...
Быть может, было нелепо
Бежать из склепа,
Но я, не дослушав лакея, сбежал.
Там в склепе открылись дверцы
Немецкого сердца:
Там был народной славы торговый подвал!
_______________ 1 Страница Шиллера в Коллекции 2 Страница Гёте в Коллекции 3 Страница Пушкина в Коллекции
В ОЖИДАНИИ НОЧНОГО ПОЕЗДА
Светлый немец Пьет светлое пиво. Пей, чтоб тебя разорвало! А я, иноземец, Сижу тоскливо, Бледнее мизинца, И смотю на лампочки вяло. Просмотрел журналы: Портрет кронпринца, Тупые остроты, Выставка мопсов в Берлине... В припадке зевоты Дрожу в пнлерине И страстно смотрю на часы. Сорок минут до отхода! Кусаю усы И кошусь на соседа-урода - Проклятый! Пьет пятую кружку. Шея, как пушка, Живот, как к
Страница 5 из 7
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
