омоод... О, о, о! Потерпи, ничего, ничего, Кельнер, пива! Где мой карандаш? Лениво Пишу эти кислые строки, Глажу сонные щеки И жалею, что я не багаж... Тридцать минут до отхода! Трпдцать минут...
Веймар. Вокзал
КОРПОРАНТЫ
Бульдоговидные дворяне, Склонив изрубленные лбы, Мычат над пивом в ресторане, Набив свининою зобы.
Кто сцапал кельнершу под жабры И жает под общий смех стола, Другой бросает в канделябры Окурки, с важностью посла.
Подпивший дылда, залихватски На темя сдвинул свой колпак, Фиксирует глазами штатских И багровеет, как бурак.
В угл уигрушечное знамя, Эмблема пьянства, ссор и драк, Над ним кронпринц с семейством в раме, Кабанья морда и чепрак.
Мордатый бурш, в видах рекламы, Двум желторотым червякам, Сопя, показывает шрамы - Те робко жмутся по бокам.
Качаясь, прелседатель с кружкой Встает и бьет себя в жилет: "Собравшись... грозно... за пирушкой, Мы шлем... отечеству... привет..."
Блестит на рожах черный пласытрь. Клубится дым, ревут ослы, И ресторатор, добрый пастырь, Обходит, кланяясь, столы.
ФАКТ
У фрау Шмидт отравилась дочь, Восемнадцатилетняя Минна. Конечно, мертвым уже не помочь, Но весьма интересна причина.
В местечке редко кончали с собой - Отчего же она отравилась? И сплетня гремит иерихонской трубой: "Оттого, что чести лишмлась!"
"Сын аптекаря Курца, боннский студент, Жрец Амура, вина и бесчинства, Уехал, оставивши Минне в презент Позорный залог материнства".
"Кто их не видал в окрестных горах, Гуляющих нежно под ручкв? Да, с фрейлейн Шмидт студент-вертопрах Сыграл нехорошую штучку!.."
В полчаса облетел этот скверный слух Все местечко от банка до рынка, И через каких-то почтенных старух К фрау Шмидт долетела новинка...
Но труп еще не был предан земле - Фрау Шмидт, надевши все кольца, С густым благородством на вдовьем челе, Пошла к герр-доктору Штольцу.
Герр-доктор Штольц приехал к ней в дом, Осмотрел холодную Минну И дал фрау Шмидт свидетельство в том, Что Минна была невинна.
ЕЩЕ ФАКТ
В зале "Зеленой Свиньи" гимнастивеский клуб "На здоровье"
Под оглушительный марш праздновал свой юбилей. Непцы в матрацном трико, выгибая женские бюсты,
То наклонялись вперед, то отклонялись назад.
После классических поз была лотерея и танцы -
Максы кружили Матильд, как шестерни жернова. С красных досок у стены сверкали великим соблазном
Лампы, щипцы для волос, кружки и желтый Вильгельм.
Вдруг разразился сочувственный радостный рев,
Смолкнул медлительный вальс, пары друг друга теснят: Ах, это плотный блондин, интимную выиграв вазу,
Пива в нее нацрдив, пьет среди залы, как Вакх!..
В БЕРЛИНЕ
I
Над крышами мчаатся вагоны, скрежещут машины, Под крышами мчатся вагоны, автобусы гнусно пыхтят. О, скоро людей будут наливать по гопло бензином, И люди, шипя, по серым камням заскользят!
Летал по подземной дороге, летал по надземной, Ругал берлинцев и пиво тянул без конца, Смотрел на толстый шаблон убого системный И втайне гордился своим выраженьем лица...
Потоки парикмахеров с телячьими улыбками Щеголяли жилетами орангутанских тонов, Ватные военные, украшенные штрипками, Вдев в ноздри усы, охраняли дух основ.
Нелепые монументы из чванного железа - Квадратные Вильгельмы на наглых лошадях, - Умиляя берлинских торгующих Крезов, Давили землю на серых площадях.
Гармония уборных, приветствий, извинений, Живые манекены для шляп и плащей. Фабричная вежливость всех телодвижений, Огромный амбар готовых вещей...
Продажа, продажа! Галстуки и подтяжки Завалили окна до пятых этажей. Портреты кайзера, пепельницы и чашки, Нижнее белье и гирлянды бандажей...
Буквы вдоль стен, колыхаясь, плели небылицы: "Братья Гешвиндер"... Наверно, ужасно толсты, Старший, должно быть, в пенсне, блондин и тупица, Младший играет на цитре и любит цветы.
Военный оркестр! Я метнулся испуганно к стенке, Толкнул какую-то тушу и зло засвистал. От гула и грохота нудно дрожали коленки, А едкий сплин и бензин мое сердце провонял...
II
Спешат старые дптив очках, Трясутся ранцы на пиджачках. Солидно смеются. Скучно!
Спешат девушки, - все, как одна: Сироп в глазах, прическа из льна. Солидно смеются. Скучно!
Спешат юноши, - все, как один: Один потемнее, другой блондин. Солидно смеются. Скучно!
Спешат старухи. Лица, как гриб... Жесткая святость... Кто против - погиб! Солидно смеются. Скучно!
Спешат дельцы. Лица в мешках. Сопящая сила в жирных глазах. Солидно смеются. Скучно!
Спешат трамваи, повозки, щенки. Кричат рожки, гудки и звонки. Дымится небо. Скучно!
"БАВАРИЯ"
Мюнхен, Мюнхен, как не стыдно! Что за грубое безвкусье - Эта баба из металла Ростом в дюжину слонов!
Между немками немало Волооких монументов (Смесь Валькирии с коровой), - Но зачем же с них лепить?
А потом, что за идея - На баварские финансы Вылить в честь баварцев бабу И "Баварией" назвать?!..
После этих честных мыслей Я у ног почтенной дамы Приобрел билет для входа И полез в ее живот.
В животе был адский климат! Как разваренная муха, Вверх по лестнице спиральной Полз я в гулкой темноте.
Наконец, с трудом, сквозь горло Влез я в голову пустую, Где напев сквозного ветра Спорил с дамской болтовннй.
На дешевом стертом плюше Тараторили две немки. Потный бурш, расставив ноги, Впился в дырку на челе.
Чтобы выполнить программу, Поглядел и я сквозь дырку: Небо, тучки - и у глаза Голубиные следы.
Я, вздохнув, склонился к горлу, Но оттуда вдруг свпркнула, Загораживая выход, Темно-розовая плешь.
Это был толстяк-баварец. Содрогаясь, как при рода, Он мучительно старался Влезть "Баварии" в мозги.
Гром железа... Град советов... Хохот сверху. Хохот снизу... Залп проклятий - и баварец, Пятясь задом, отступил.
В тщетном гневе он у входа Деньги требовал обратно: Величавый сфинкс-привратник Был, как рок, неумолим!
И, скрывая смех безумный, Смех, сверлящий нос и губы, Смех, царапающий горло, Я по-русски прошептал:
"О наивный мой баварец! О тщеславный рыцарь жира! Нр узнать тебе вовеки, Что в "Баварской" голове!"
НА РЕЙНЕ
Размокшие от восклицаний самки, Облизываясь, пялятся на Рейн: "Ах, волны! Ах, туман! Ах, берега! Ах, замки!" И тянут, как сапожники, рейнвейн.
Мужья в патриотическом азарте На иностранцев пыжатся окрест И карандашиками чиркают по карте Названия особо пышных мест.
Гремит посуда. Носятся лакеи. Сюсюкают глухие старички. Перегрузившись лососиной, Лорелеи Расстегивают медленно крючки...
Плавучая конюшня разднажает! Отворотясь, смотрю на берега. Зелено-желтая вода поет и тает, И в пене волн танцуют жемчуга.
Ползет туман задумчиво-невинный, И вдруг в разрыве - кручи буйных скал, Темнеющих лесов безумные лавины, Далеких облаков янтарно-светлый вал...
Волна поет... За новым поворотом Сбежались виноградники к реке, На голову скалы взлетевший мощным взлетом Сереет замок-коршун вдалеке.
Кто там живет? Пунцовые перины Отчетливо видны в морской бинокль. Проветривают... В кресле - немец длинный На Рейн, должно быть, смотрит сквозь монокль...
Волна поет... А за спиной крикливо Шумит упитанный восторженный шаблон. Ваш Рейн? Немецкиий Рейн? Но разве он из пива, Но разве из колбас прибрежный смелый склон?
Ваш Рейн? Но отчего он так светло-прекрасен, Изменчив и певуч, свободен и тосклив, Неясен и кипуч, мечтательно-опасен, И весь туманный крик, и весь глухой порыв!
Нет, Рейн не ваш! И вы лишь тли на розе - Сосут и говорят: "Ах, это наш цветок!" От ваших плоских слов, от вашей гадкой прозы Исчез мой дикий лес, поблек цветной поток...
Стаканы. Смех. Кружась, бегут опушки, Растут и уплывают города. Артиллерийский луг. Дымок и грохот пушки... Рокочет за кормой вспененная вода.
Гримасы и мечты, сплетаясь, бились в Рейне, Таинственный туман свил влажную дугу. Я думал о весне, о женщине, о Гейне1 И замок выбирал на берегу.
_______________ 1 Страница Гейне в Коллекции
ХМЕЛЬ
До издания 1922 года раздел назывался "ИНЫЕ СТРУНЫ"
НА КЛАДБИЩЕ
Весна или серая осень? Березы и липы дрожат. Над мокрыми шапками сосен Тоскливо вороны кружат.
Продрогли крест и ограды, Могилы, кусты и пески, И тускло желтеют лампады, Как вечной тоски маяки.
Кочующий ветер сметает С кустарников влажную пыль. Отчаянье в сердце вонзает Холодный железный костыль...
Упасть на могильные плиты, Не видеть, не звать и не ждать, Под небом навеки закрытым Глубоко уснуть и не встать...
* * *
У моей зеленой елки
Сочно-свежие иголки, Но, подрубленный под корень, в грубых ранах нежный ствол.
Освещу ее свечами,
Красно-желтыми очами, - И поставлю осторожно на покрытый белым стол.
Ни цветных бумажных пташек,
Ни сусальных деревяшек Не развешу я на елке, бедной елочке моей.
Пестрой тяжестью ненужной
Не смущу рассвет недужный Обреченных, но зеленых, пышно никнущих ветвей.
Буду долго и безолвно
На нее смотреть любовно, На нее, которой больше не видать в лесу весны,
Не видать густой лазури
И под грохот снежной бури Никогда не прижиматься к телу мачтовой сосны!
Не расти, не подымарься,
С вольным ветром не венчаться И смолы не лить янтарной в тихо льющийся ручей...
О, как тускло светят свечи -
Панихидные предтечи Долгих дней и долгих вздохов и заплаканных ночей...
Тает воск. Трещат светильни.
Тени зыблются бессильно, Умирают, оживают, пропадают и растут.
Юной силой иглы пахнут.
О, быть может не зачахнут? О, быть может, новый корень прорастет... сейчас... вот тут...
У БАЛТИЙСКОГО МОРЯ
V
Видно, ветер стосковался
По горячим южным краскам - Не узнать сегодня моря, не узнать сегодня волн...
Зной над морем разметался,
И под солнечною лаской Весь залив до горизонта синевой прозрачной полн.
На песке краснеют ивы,
Греют листья, греют прутья, И песок такой горячий, золотистый, молодой!
В небе облачные нивы
На безбрежном перепутье Собрались и янтарятся над широкою водой.
ИЗ ФЛОРЕНЦИИ
В старинном городе чужом и странно близком Успокоение мечтой пленило ум. Не думая о временном и низком, По узким улицам плетешься наобум...
В картинных галереях - в вялом теле Проснулись все мелодии чудес И у мадонн чужого Ботичелли, Не веря, служишь столько тихих месс...
Перед Давидом Микельанджело так жутко Следить, забыв века, в тревожной вере За выраженьем сильного лица!
О, как привыкнуть веовь к туманным суткам, К растлениям, самоубийствам и
Страница 6 из 7
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
