д. Труба, балкончик для капитана, внизу - круглые окошечки, чтобы рыбы могли заглядывать в каюты. Спереди нос острый, сзади - тупой... Вода подшлепывает снизу, веревка скрипит, из пароходной печки - дым.
"Гу-гу!" Фу, как труба противно лает. Все затыкают уши, а я не могу... Зина берет меня на ручки - я дрожу, доски под нами тоже дрожат - и несет меня на эту противную штуку. Сзади - папа.
Прогулка! Мало им места на земле... Я хоть плавать умею, а они что будут делать в своих ботинках и чулках, если дом перевернется?
Люди шли - шли - шли. Чистые костюмчики, из карманов - платочки (зубных щеток в петличках, слава Богу, еще не носят!), и все толкаются, и вве извиняются. Пардон! А ты не толкайся, и пардона твоего не нужно, а то все лапы отдавили...
Сели на скамейки по бокам, и вверху, и внизу, как воробьи на телеграфных проволоках... Небо качается, улица качается, и наш пол качается. И я совсем потерял центр тяжести, присел на пол и Распластался, как лягушка на льду.
Так мучить сухопутного фокса! За что?!
"Гу-гу-гу!"- поехали. Все машут лапами, посылают безвоздушные поцелуи. Подумаешь... На три часа уезжаем, и такое лицемерие. Подкрался к загородке плсреди парохода и посмотрел вниз: железные лапы ходят, чмокают и переворачиваются, а главная нога, вся в масле, вокруг себя пляшет... Машина. "Чики-фуки, фуки-чики, пики-Микки, Микки- пики..." Да остановись ты хоть на минутку!!
* * *
Пока шли проливчиком - ничего. А потом заливчик, а потом... ух! Там море, тут море, небо с водой кругом сошлось, горизонты какие-то со всех сторон появились... Разве так можно? А земля где? За пароходом - белый кипяток, чайки вперегонку за нами летят и кричат, как голодные котята... Столько рыбы в море, целый день обедать можно, чего им еще надо?
Ну что ж, раэ прогулка, нечего под скамейкой пресмыкаться. Пошел по ногам, ноги вежливо раздвигаются. Пардон, силь ву пле. (Извините, пожалуйста!)
У матросов деревянные башмаки - корабликами, у пассажиров обыкновенные, белые и желтые туфли. Практично и симпатично. А у дам что ни ноги, то другой фасон: с бантиками, с пряжечками, с красной решеткой, с зелеными каблучками... Кто им эти фасоны выдумывает?..
Был у капитана на балкончике. Старенький, толстенький, борода, как у рождественского деда, глазки голубенькие. Расставил ноги и забавляется: повернет колесо с палками в одну сторону, потом в другую, потом в третью, а сам в трубку рыыит: "Доброе утро! - полдоброго утра! четверть доброго утра!" - а может быть, я и напутал.
Нашел кухню. Пол себе качайся, а она свое дело делает. Варит. Повар сунул мне в нос омара... но я на него так посмотрел, что ему стыдно стало, и он высморкался (повар).
А пол все подымается, волны, как бульдоги, со всех сторон морды в пене, и все на меня кивают. Ай! Подымается, опускается. Смейся! Посади- ка краба на сушу, небось ему тоже будет несладко. Ветер свистит и выворачивает уши наизнанку. Ай!..
У нашего соседа слетела в воду шляпа. "Свежеет!" - успокоил его Зинин папа. Дуреет, а не свежеет... Ба-бах! Ба-ба-бах!
Я прижался к ногам незнакомой старухи, закрыл глаза и тихонько- тихонько визжал: море! Золотое мое море... Ну, перестань, ну, успокойся! Я никогда больше не поеду. Я маленький фокс, ничтожная собачка, за что ты на меня сердишься? Я никргда тебя не трогал, никогда на тебя не лаял (ух, как я врал!)...
Да, так оно тебе и перестанет. И вот я вышел из себя. Вспрыгнул на скамейку, повернулся к морю спиной и наступил лапой на спасательный круг. На всякий случай, если бы пришлось спаасть Зину, ее папу и капитана. Повар пусть тонет... Злой фокс. Зачем я пишу такие гадости? Спас бы и повара, пес с ним...
* * *
Все? Нет, не все! Жадные сухопутные люди не знают уже, что и придумато. Мало им берега, леса, поля, шоссе. Летать им надо! Сели на бензинную этажерку... и пшлетели. Даже смотреть страшно. Но ведь летают отдельные сумасшедшие, у них, верно, нет родителей, и некому их остановить. А по морю катаются все: дети, мамы, папы, дедушки и даже грудные младенцы. Вот судьба ("судьба" - это вроде большой, злой летучей мыши) их и наказывает...
Качались - и докачались. Собаки, говорят, себя нехорошо ведут. Ага! Собаки... Посмотрели бы вы, как ведут себя на пароходе люди в новых костюмчиках, с новыми платочками в карманах, когда начинается качка!
Я закрывал гшаза, старался не дышать, нюхал лимонную корочку... Бррр!
Но Зина - молодец. И ее папа - молодец. И капитан - молодец... А я... лучше не спрашивайте.
* * *
Когда показалась земля, миленькая зеленая земля, твердая земля с домиками, собачками, мясными лавками и купальными будками, я завизжал так пронзительно, что перекричал даже пароходный гудок.
Клянусь и даю честное собачье слово, что лапа моя никогда на пароходе больше не будет! Почему меня всюду за собой таскают?.. Завтра Зинин папа затеет прогулку на облаках, так я с ними летать должен?! Пардон! Силь ву пле!
Ага! Так и знал. Этот невозможный папа подцепил рыбака и заказывает ему на завтрашнюю ночь барку с луной и рыбной ловлей...
На луну я и с берега посмотрю, а рыбу - кушайте сами...
Море сегодня, правда, тихое, - знаем мы эту тишину. Но в комнате еще тише. Пол не качается, потолок не опрокидывается, пена не лезет в окошко, и люди вокруг не зеленеют и не желтеют. Брр!..
Старый морской волк - фокс Микки
ВОЗВРАЩАЮСЬ В ПАРИЖ
И СТАВЛЮ БОЛЬШУЮ ТОЧКУ
А веранде стояли чемоданы: свиной кожи, крокодиловой кожи и один маленький... брр!.. кажется собачьей. В палисаднике желтые листья плясали фокс-орот.
Я побежал к океану: прощай!.. "Бумс!" Фи, какой невежливый. С ним прощаются, а он водой в морду...
От полотняных купальных будок одни ребра остались. Небо - цвета грязной собаки. Астры висят головами вниз: скучают. Прощайте, до свидания! Хоть вы и без запаха, но я вас никогда, никогда не забуду...
Простился с лесом. Он, верно, ничего не понял: зашумел, залопотал... Что ему маленький, живой Микки?
Простился с лавочницей. Она тоже скучная. Сезон клнчился, а тухлые кильки так и не распроданы.
Чемоданы всю дорогу толкались и мешали мне думатьь. Зина серьезная, как наказанный попугай. Выросла, загорела. В голове уроки, подруги и переводные картинки - на меня ни разу не взглянула...
И не надо! Что это за любовь такая по сезонам? Подпужусь вот в Париже с каким-нибудь порядочным фоксом - и "никаких испанцев" (очень я люблю глупые чловеческие слова повторять!)...
* * *
Приехали. Риехали. Иехали. Ехали. Хали. дли. Ли. И... Это я так нарочно пишу, а то лапа совсем затекла.
Консьержкина собачонка посмотрела на меня с порога и отвернулась. Герцогиня какая! Ладно... Я тоже умею важничать. Вот повезут меня на собачью выставку, получу первую золотую медаль, а ты лопайся от зависти в консьержкиной берлоге.
Совсем отвык от мебели. Тут буфет, тсм полубуфет, кровати - шире парохода, хоть бы лестнички к ним приставили... Гадость какая! А они еще хотят внизу у мебельщика старую шифоньерку купить! Красного дерева. Пусть хооь лилового - грош ей цена.
Ах, как тесно в квартире! Горизонт перед носом, лес в трех вазонах, перескочить можно. И попрыгать не с кем. Зина в школе, тропики какие-то изучает. Кухарка сердитая и все губы мажет. Вот возьму и съем твою помаду, будешь с белыми губами ходить!
На балконе коричневые листики корчатся и шуршат. Воробей один к нам поввдился прилетать. Я ему булочку накрошил, а он вокруг моего носа прыгает и клюет. Вчера от скуки мы с ним поболтали.
- Ты где живешь, птичка?
- А везде.
- Ну, как везде?.. Мама и папа у тебя есть?
- Мама в другом районе, а папа в Сен-Клу Улетел...
- Что же ты одна делаешь?
- Прыгаю. Над сквериком полетаю, на веточке посижу. Вот ты у меня завелся, крошками кормишь. Хорошо!
- Не холодно тебе? Ведь осень...
- Чудак, да я ж вся на пуху. Чивик! Воробьи на углу дерутся... Эй- эй, подождите! Я тоже подраться хочу...
Фурх - и улетел. Боже мой, Боже мой, почему у меня нет крыльев?..
* * *
Дрожу, дрожу, а толку мало. Центральное отопление вчера зашипело, я только спинку погрел, а оно остановилось. Проба была. Через две недели только его заведут на всю зиму. А я что ж, две недели дрожать должен?!
Спать хочется ужасно. Днем сплю, вечером сплю, ночью... тоже сплю.
Зина говорит, что у меня сонная болезнь. Мама говорит, что у меня собачья старость. Музыкальная учительница говорит, что у меня чума... Гав! На одну собаку столько болезней?!
А у меня просто тоска. Очень мне нужна ваша осень и зима в квартире с шифоньерками!
И тетрадка моя кончается. И писать больше не о чем... У-у! Был бы я медведь, пошел бы в лес, лег в берлогу, вымазал лапу медом и сосал бы ее до самой всены...
Сегодня на балкон попал кусочек солнца: я на него улегся, а оно из- под меня ушло... Аэ, Боже мой!
Пока не забыл, надо записать вчерашний срн: будто все мы, я и остальное семейство, едем на юг, в Канн. Бог с ним, с зимним Парижем! И будто Зина с мамой ушли в закусочный вагон завтракать... Папа заснул (он всегда в поезде спит), и так горько мне стало!.. Почему меня не взяли с собой? А из саквояжа будто кто-то противным кошачьим голосом мяукнул:
"Потому что собак в вагое-ресторан не пускают. Кошек всюду пускают, а собак, ах, оставьте!"
И я рассвирепел, в саквояж зубами вцепился и... проснулся.
* * *
Перелисьывал свои странички. А вдруг бы их кто-нибудь напечатал?! С моим портретом и ав-то-гра-фом?!..
Попала бы моя книжка в лапки какой-нибудь девочке в зеленом платьице... Села бы она у камина с моим сочинением, читала бы, перелистывала бы и улыбалась. И в каждом доме, где только есть маленькие ножки с бпнтиками и без бантиков, знали бы мое имя: Микки!
Зина спит, часы тикюат. Консьержка храпит - о! - я и через пол слышу...
До свидания, тетрадка, до свидания, лето, до свидания, дети - мальчики и девочки, папы и мамы дедушки и бабушки... Хотел заплакать, а вместо того чихнул.
Ставлю большую, большую точку. Гав! Опять мея блоха укусила!.. В такую трогательную минуту...
Кровопийца собачья!..
Всеобщий детский друг,
скромный и сонный фокс Микки
1924-19
Страница 6 из 6
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
