Григорий Данилевский. Беглые в Новороссии Страница 18

ки по лестнице наверх скрипели под знакомыми шагами, и дверь в вышку Оксаны отворялась... "Это он! - подумает Оксана, задрожав всем телом, и кинется в угол каморки. Как бы хотела она в ту минуту нож в руках держать!..

Несмотря на темноту, легко, однако, отыскивается и ее угол и она сама. Глухая и пустынная окрестная степь и темная-темная ночь не слышат ничего, что делается и кроется в этом каменном доме, за этою высокою оградой.

К рассвету Владимир Алексеевич выходил опять на площадку лестницы, будил ногой спавшую у порога заветных дверей верную дуэнью Домаху, приказывал ей пуще глаза беречь пленницу и сходил вниз. Внизу же иногда его покорно ждали те же услужливые Лепорелло: Абдулка или Самуйлик. "Ну,- думает Домаха,- барин теперь остепенился - одну знает!" А Владимир Алексеевич, нередко в ту же ночь до утра, скакал с ними верхом на другое свиданье, в какой-нибудь уединенный казацкий или колонистский хутор, где ожидали его новеы, путем долгих исканий купленные ласки чернобровой Катри, Одапки или голубоокой немецкой Каролинхен. Оксана не знала, что и прибрать в голову, когда он уходил от нее. Только сердце усиленно билось в ее груди, как у перепела, нежданно перемещенного с привольных диких нив, из пахучих гречих или прос в тесную плетеную клетку: сколько ни мечись, сколько ни стукай в сети глупою разбитою головою, не вырвешься, не порхнешь опять на вольную волю!



Были последние дни июля.

День клонился к вечеру. По полю без оглядки и без дороги спешил куда-то напрямик рослый, дюжий, загорелый и страшно запыленный парень в синем мещанском жилете, в новой черной свитке и в серой барашковой шапке. Он изредка останавливался у косарских артелей, подходил, что-то порывисто спрашивсл и поспешно уходил снова далее. При повороте на Святодухов Кут он остановился, как бы в раздумье, идти ли туда, или взять в сторону? Пошал было мимо, но одумался, махнул рукой и своротил опять туда. Отец Павладий стллкнулся с ним у церковной ограды, идя зачем-то с ключами в церковь.

- Левенчук! Откуда?

- Я, батюшка...

Священник опомнился и более не спрашивал! Он молча пошел обратно в дом. Леввенчук пошел за ним.

- Ну, вижу я,- начал, запыхавшись, священник, сев дома на крыльцо,- вижу, что ты, Харько, все знаешь!

- Знаю, батюшка!

- Где же ты это так долго был?

- Болен был, на пристани; чуть не умер.

- Да, ты похудел!..

В эти четыре долгие недели Левенчук точно похудел, но в то же время возмужал, будто вырос еще более и, загорев и закрасневшись от дороги, похорошел. Волосы скобкой, стриженые усы стали виднер: молодец молодцом.

- Что это в котомке у тебя? Где это ты так принарядился ?

- Это подарки невесте и вам, батюшка! Да и как было не нарядиться, дожидаясь такого дня? Работы было вдоволь на пристанях, и выкуп готов - да невеста, должно статься, не готова, батюшка! А я-то и хатку уж себе сторговал на Поморье, тихим трудом замыслил жить с нею...

Священник замотал головою, всхлипывая и смотря на Харько в испуге и в смущении.

- Убью, батюшка! - сказал неожиданно Левенчук, ударивши котомкой оземь,- убью его, зарежу, как собаку!

Глаза его сверкали. Лицо побелело.

- А потом что будет? - спросил священник, сам не зная, что отвечать на эту угрозу.

- Что вам, батюшка, каяться, как на духу? - спросил в свой черед Левенчук.

- Говори, как на духу!

- Ну, я подожгу полковника, запалю его со всех концов: клуню, овчарню, все зажгу, убью его и на себя руки наложу. Вот что!

Священник прошелся по комнате.

- Ах ты, душегуб, душегуб, Харько!

- Я-то душегуб? Нет, не я, а он! Да что мне теперь, ну? Думал, в бегах счастье найду... И тут его прежде нас, дураков, забрали! Дураки мы,- вот что, батюшка! Право, дураки. Теперь я уж понял! Не то нам следует делать,- вот что!

Священник встал, взял за полу Левенчука, повел его в спальню, разложил святой покров на столе, под образами, раскрыл на нем евангелие и сказал:

- Беру с тебя присягу, Харитон: поклянись мне, что ничего того не сделаешь, на что повернулся нечестивый твой язык! Клянись, Харько! Я этого не попущу!

- Не буду я клясться, батюшка! Не буду!

- Клянись, Харьо, клянись, скорее, дурацкая твоя душа, а то донесу! ей-богу, донесу!

- Доносите, доносите! А мы на вас надеялись, как на отца родного; вы же нам, несчастным, беглым, советы давали, укрывали нас, кормили и обнадеживали нас...

- Я-то? Ах ты, глупец, дурак Харько! Когда я беглых держал? Да нет, ты не уйдешь от меня! Клянись, Харько! ты не понимаешь, что говоришь! Клянись! - повторял священник Левенчуку, указывая на святую книгу, и сам между тем трухнув не на шутку.- Давай присягу, а то свяжу тебя и донесу...

Левенчук подошел.

- Так слушайте же, батюшка: вот что будет теперь. Бежал я с неводом от моря, как весть о пропаже Оксаны дошла туда с людьми. Поверите ли - все жалели, как я опрометью побежал оттуда! По пути, на перекрестках, на мостах, у переправ, везде жалели. Народ зашумел, грозится, волнуется,- так мне ли терпеть? Два дня я бежал, да вчера без души и упал в какой-то лощинке. Чабаны веберовские меня нашли, в корчму перенесли. Меня оттирали, коовь бросил один жидок... Вон рука моя еще и теперь перевязана; истомилсч я, а все-таки добежал до Ананьевки, а после до Андросовки. "Что, спрашиваю у людей, правда ли это?" - "Правда, отвечают, и все жалеют и там дв на полковника указуют,- что греха не хотим бтать на душу, некому больше! Это уж как змей люты, как волк; кто попадет, съест наверно!" Так-то, батюшка, говорят про него люди.

Священник смотрел на него исподлобья. Он его и жалел, вместе и боялся.

- Так я уж, батюшка, вот теперь как надумал: пойду его просить: может, я его умолю, а может, не умолю, в ногах валяться буду! Не даст - не гневайтесь, батюшка... зарок свой я порешу...

Слезы бежали на подстриженные усы Харько.

Губы его тихо вздрагивали. Глаза тоскливо следили за священником. Священника передернуло, он взглянул в окно, закрыл книгу и сказал:

- Ну, коли так, так с богом; я надеюсь, что полковник отдаст тебе Оксану. Нет у меня тебе благословения на злое дело; пожалей и меня, мои старые-то годы! А я сам буду писать Панчуковскому... Авось он отдаст Оксану. Да берегись только! Видишь, вон, твоего же приятеля Милороденко отыскивают, не уцелеть ему - в каторгу сошлют, проклеймят, а все за его проделки! Вон и приметы его уже опубликованы. Так и с тобой тоже будет; берегись!

Священник сел, надел очки, с трудом написал письмо, открыл сундук, достал оттуда деньги и, заметя, что в комнате стояли уже в слезах дьячок и старая дьячиха, сказал:

- Вот тебе, Левенчук, это письмо; а вот и твои деньги; я грешен, я позарился на выкуп и задрежал твое дело. Ну, да бог тебя благословит; достанешь ее - веди, обвенчаю и так; не достанешь ее - не хочу твоего добра! Фендрихов, эти деньги вычеркни из книги той, знаешь? Им уже у нас не быть, на церковь-то...

- Где быть, ваше преподобие! Деньги несчастные!

Левенчук торжественно поклонился в ноги попу, даже поклонился и дьячку с дьячихой, вышел за двери, и не успела взволнованная компания выбежать на косогор, где так часто Оксана выжидала с поморья Левенчу-ка, как и след Харько пропал.

- Что будет, то будет! - решил священник, возвращаясь домой.

- Ничего не будет, чувствую! - отвечал, всхлипывая, дьячок.

Дьячок ревмя плакал.

Шел Левенчук час-другой! солнце уже начинало садиться. Туман пошел яром. Вышел он на косогор и ударил себя в голову: "И тут не везет, треклятая доля. С дороги, на семи шагах сбился! Где же это я?" И он стал смотреть.

Стемнело. Дикие гуси вверху неслись к западу, чуть шелестя над его головою. Семья дроф, вспугнутых с ночлега, поднялась во ста шагах от него и побпжала в сторону, мелькая между бурьянами. Ночные кузнечики трещалп. Звезды зажигались. А в полуверсте огонек кто-то на ночь стал разводить...

Пошел Левенчук на огонек. Подходит: купеческая телега с товарами стоит; два купца на бурке лежат.

Лошади овес с оглобель из мешка едят, котелок каши варится на таганке. Поздоровался Левенчук с купцами, подсел к ним. Видят те, что он все вздыхает; выспрашивать стали. Рассказал все Левенчук, как от своей барыни бежал, как тут жил, как девку полюбил, и кто она такая, и как ее отца зарезали. Купцы переглянулись, стали живее его слушать. "Ну-ну, говори, миленький!" Все передал Левенчук об Оксане, что слышал от нее самой и от других, в том числе еще и от Милороденко, когда он впервые шел в эти места. "Куда же дели того зарезанного?" - спросил старший из купцов. "В Таганрог отвезли; там он и умер, полагать должно". Помолчали купуы, расспросили еще об Оксане, жалели о нйе до крайности, советовали Харько обождать, не горячиться с хлопотами о ее спасении, направляли Левенчука с жалобой в суд и к градонаыаль-нику и, наконец, посадив его силою с собою ужинать, объявили, что они сами торговцы, часто бывающие в азовских городах, торговали когда-то в Таганроге и в Севастополе, а теперь торгуют в Моршанске и что, если бы когда-нибудь Левенчук захотел бросить здешнюю бродячую жизнь, они ему предлагают место. "Дарма, что ты беглый! видим мы, что ты за человек; отпиши только, и мы тебя вызовем. А писать так-то и туда-то. Да коли женишься на Аксютке-то, то и с хозяйкою своею приезжай! - заключили купцы.- А как твоего грабителя прозывают?" - "Панчуковский".- "Уж не он ли? - сказал один из купцов.- Верно, он и есть, барыня его у нас в городе чуть ли не проживает..." Усталый и истерзанный душою донельзя, Левенчук заснул под телегою, а купцы, долго еще леаж у костерка, поодаль от него и от своего возницы, толковали промеж собою, все повторяя: "Он и есть; некому больше! Скажем его барыне, а то она, сердечная, сктлько лет его разыскивает"...





IX

Беглые расшалиоись



Рано до сыета Харько вскочил, оглянулся. Купцов уже не было. Перекрестившись три раза на восход солнца, он сообрадил свою дорогу и пошел по росистыи еще сумеркам.

Щегольской домик Новой Диканьки
Страница 18 из 44 Следующая страница